Скандал на Белгрейв-сквер - Энн Перри

Шарлотта улыбнулась мужу, вынула из мойки последнюю морковку и вытерла руки.

— Здравствуй, папа, — радостно приветствовала отца Джемайма.

— Здравствуй, папа, — повторил за нею маленький Дэниел, все еще держась за банку с джемом.

Томас ласково погладил детей по голове, не сводя взгляда с Шарлотты, и наконец протянул ей фиалки.

— Не пойми, что это в знак извинения, — настороженно произнес он.

— За что? — с невинным и удивленным видом спросила Шарлотта. Но лукавая, чуть заметная улыбка выдавала ее. Она уткнулась лицом в душистую массу цветов и с наслаждением вдохнула их запах. — Спасибо. Как они пахнут, просто чудо!

Томас протянул ей небольшую белую с голубым чашку, в которую она обычно ставила цветы с короткими стеблями.

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Шарлотта и налила в чашку воду. Она тоже все время смотрела на мужа. Когда она поставила цветы на стол, Джемайма тут же потянулась, чтобы понюхать их, и близко поднесла фиалки к лицу, копируя мать.

— А мне? — потребовал Дэниел, и девочка передала фиалки ему. Он понюхал раз, понюхал два, не совсем понимая, зачем делает это; довольный, поставил чашку с фиалками на стол и снова уцепился обеими руками за банку с джемом. Джемайма продолжала мазать ломоть хлеба маслом.

Ужин требовал точного выполнения ритуала и прежде всего хороших манер. Никто не должен был низко наклоняться над тарелкой и опускать в нее глаза, как это было вчера, а полностью сосредоточиться на том, чтобы каждая горошина и каждая крошка на тарелке ловко сама попадалась на вилку. На вкусовые качества пищи обычно мало кто обращал внимание, она могла быть какой угодно, так что время и усилия, потраченные на ее приготовление, порой можно было бы считать напрасным трудом. Все сидящие за столом смотрели друг на друга и хотя молчали, но понимание было полным.

Следующие два дня тоже не привели к ощутимым успехам. Питт посвятил их ознакомлению с делами, которые вел Урбан, уже работая в участке на Боу-стрит. Обычные расследования, говорящие о настойчивости, сообразительности, иногда удачно примененной интуиции, но ничего такого, что могло бы поставить под сомнение правильность вынесенного решения или же вызвать подозрение в злоупотреблениях. Личная жизнь Урбана практически никому не была известна. Он не общался близко с коллегами; они же, уважая его, не испытывали к нему особой симпатии. Никто не знал, как он проводит свободное время, а дружеские попытки узнать об этом неизменно заканчивались столь же вежливым и дружеским уклонением от ответов.

Наконец Питт решился задать Урбану прямой вопрос: где он был в тот вечер, когда убили Уимса? Это, во всяком случае, позволит тому доказать, что в это время он находился совсем в другом месте, а Питту даст возможность исключить его из числа подозреваемых в убийстве и начать разрабатывать другую версию. Вопрос о денежном долге по-прежнему оставался неясным, как не было известно Томасу и то, что от него скрывает Урбан, прибегая ко лжи.

В этот раз Питт приехал на Боу-стрит позднее обычного и был удивлен странной атмосферой напряженности в участке. Дежурный сержант был чем-то обеспокоен, лицо его было красным, он беспорядочно перекладывал бумаги на столе, даже не глядя в них. Верхняя пуговица его мундира была расстегнута, но все равно казалось, что ворот душит его. Два констебля растерянно переглядывались и переминались с ноги на ногу, пока сержант сердито не рявкнул на них и не велел заняться чем-то стоящим, а не торчать здесь без дела. Мальчишка-рассыльный принес газету и, как только ему уплатили, тут же поспешил уйти, толкнув при этом Питта и даже не извинившись.

— Что происходит? — спросил недоумевающий инспектор. — Что-то случилось?

— Запрос в парламенте, — ответил сержант и поджал губы. — Он в ярости.

— Кто? — удивился Питт, скорее из любопытства и пока еще не испытывая тревоги. — Что произошло, Дилкс?

— Мистер Урбан пригласил адвоката, чтобы тот снова возбудил дело против мистера Осмара, а тот, обозлившись, пожаловался своим дружкам в Палате общин. — На его лице были испуг и презрение. — Теперь они сделали запрос и обвиняют констеблей Кромби и Алардайса в лжесвидетельстве на суде, а всю полицию — в коррупции. — Сержант сокрушенно покачал головой, в голосе его звучала тревога. — Они такое там говорят, мистер Питт… Многие уже начали сомневаться, правильно ли вообще мы действуем. Да еще эти убийства в Уайтчепеле прошлой осенью, когда полиция так и не поймала убийцу… Говорят, что мы так плохо работаем, что даже убийцу не смогли поймать. Припоминают и отставку комиссара полиции. А теперь вот эта история с Осмаром… Нам ни к чему такие неприятности, мистер Питт, поверьте мне. — Он сокрушенно поморщился. — Чего я не понимаю, так это того, как могло такое ерундовое дело вызвать столько шума.

— Я тоже не понимаю, — согласился Питт.

— Ну, побаловался слегка с девицей в парке… Он должен был знать, что так не положено себя вести в публичном месте. Если ты джентльмен, то и веди себя как джентльмен. Стоило только ему извиниться, и все бы обошлось, кому какое до него дело. Пообещал бы, что такое больше не повторится… Так нет же, надо, чтобы с этим разбирались аж в парламенте, а там, глядишь, до самого министра внутренних дел дойдет, и тогда он спросит нас, чем мы тут занимаемся.

— Да, мне тоже непонятна эта история, — согласился Питт.

Но он уже думал о судье Эдисоне Карсуэлле и о том, как опасно нагнетание антиполицейских настроений, особенно усилившихся после волнений на Трафальгар-сквер, прозванных «кровавым воскресеньем», и прошлогодних убийств в Уайтчепеле. За ними последовала громкая отставка комиссара полиции, доставившая всем много неприятностей. Неотступно преследовала мысль, что оба — Карсуэлл и Урбан — значатся в списке ростовщика, и, видимо, не без причины — скорее всего, как объекты шантажа. Ему предстоит еще найти третьего — Латимера.

— Мистер Урбан у себя? — спросил Питт у дежурного.

— Да, сэр, но…

Томас, не дослушав его, уже направился по коридору к кабинету Урбана.

— Войдите, — ответил тот на его стук в дверь.

Войдя, Питт увидел, что старший инспектор сидит перед пустым столом, уставившись в его полированную поверхность. Он не ожидал увидеть Питта.

— Здравствуйте. Нашли убийцу?

— Нет, — ответил Томас и растерялся. Своим прямым вопросом Урбан лишил его возможности начать разговор издалека. — Нет, не нашел.

— Чем я могу вам помочь? — просто спросил Урбан. Лицо его было спокойным. Глядя в глаза Питту, он ждал ответа.

Тому ничего не оставалось, как быть предельно откровенным — или же отступить и признать свою не-удачу.

— Где вы были во вторник две недели назад? — спросил он. — Поздно вечером?

— Я? — Если Урбан притворился удивленным, то это очень хорошо у него получилось. — Вы считаете, что я убил вашего процентщика?

Питт сел на стул.

— Нет, — честно признался он. — Но почему ваше имя стоит в списке ростовщика? Чтобы исключить вас из числа подозреваемых, я должен знать, что в тот вечер вы были совсем в другом месте.

Урбан улыбнулся. У него была обаятельная и искренняя улыбка, а в глазах мелькали искорки неподдельного юмора.

— Увы, не могу вам этого сказать, — тихо произнес он. — Вернее, я не хотел бы этого делать. Но я не был на Сайрус-стрит в тот вечер, и я не убивал ростовщика или еще кого-либо.

Питт тоже улыбнулся.

— Боюсь, одних ваших слов мне недостаточно.

— Знаю, что недостаточно. Сожалею, но это все, что я могу ответить на ваш вопрос. Сколько имен в списке?

— Три. Один из них остался неопрошенным.

— Кто же эти двое, кроме меня?

Питт на мгновение задумался, прикидывая в уме дальнейший ход разговора. Зачем Урбану знать это? Хочет ли он помочь ему или ищет возможность переложить вину на кого-то другого? Урбан прекрасно знает, что лучше оставаться подозреваемым, чем сознаться.

— Я пока предпочитаю держать это в секрете, — ответил Томас, тоже спокойно и с дружелюбной улыбкой.

— Нет ли там Эдисона Карсуэлла? — вдруг спросил Урбан.

Губы его крупного рта чуть тронула ироничная усмешка, когда он увидел на лице Питта ту степень изумления, которая исключает всякое отрицание.

— Да, — сдался Томас.

Не было смысла притворяться. Урбан прочел правду в его глазах, и теперь ложь была невозможной.

— М-м-м, — задумчиво протянул старший инспектор, откинувшись на спинку кресла. — Вы, конечно, продолжите расследование, не так ли? — Он не спрашивал о третьем имени в списке, и это что-то значило. — Вам, разумеется, уже известно, что этот чертов Осмар подговорил своих дружков поднять вопрос в парламенте?

— Да, сержант Дилкс сказал мне. Что вы собираетесь делать?

— Я? — Урбан поудобней устроился в кресле. — Буду вести расследование, конечно. Законы обязательны для всех, даже для бывших помощников министра. Нечего вести себя неприлично на скамье в парке. Если тебе хочется показать перед девицей, какой ты дурак, лучше делать это там, где ты не оскорбляешь при этом взоры прогуливающихся старых леди и не пугаешь лошадей.