Туман над рекой - Доппо Куникида

от любви. Первый вид печальнее всех прочих, второй более прочих мне ненавистен, – тут он снова заговорил серьезно:

– Иными словами женщины почти не сталкиваются с усталостью от жизни, хотя с молоденькими это иногда случается, однако это не от желания любви, а всего лишь от извращенности натуры. К счастью, добившись любви, несколько месяцев или лет после они весьма счастливы, искренне счастливы, но, к несчастью, однажды это счастье иссякает: это в натуре женщин. Они просто устают от него, им надоедает любовь. Нет ничего более жалкого, чем человек, которому надоела любовь женщины, – я говорил, что ненавижу это, но меня это скорее огорчает. Но у мужчин все иначе, обычно они устают от самой жизни и только тогда, когда встречают любовь, находят путь к спасению. Они посвящают любви всю свою душу, даже бросают ее в пламя страсти. В некотором роде можно сказать, что любовь для мужчины и есть жизнь.

Он оглянулся на Окамото.

– Ну так как? Верно ли мое утверждение?

– Я так и не понял, к чему это все! – вскричал Мацуги.

– Ха-ха-ха, как это к чему? Да я и сам не понимаю, к чему это, просто захотел высказаться. Итак, Окамото-сан, значит, все ваши слова о том, что вы не причисляете к себя ни к сторонникам картофеля, ни к приверженцам бифштекса, и у вас есть лишь одно странное желание, вели к тому, что вы хотите снова увидеться с мертвой девушкой?

– Нет! – коротко вскрикнул Окамото, поднимаясь со стула. Он уже был изрядно пьян. – Для начала я отвечу просто – нет. Если вы, господа, хотите узнать о моем странном желании, я расскажу.

– Не знаю, как господа, а я непременно послушаю, – пожал плечами Кондо. Остальные молчали, глядя на Окамото: Мацуги и Такэути – с серьезным видом, Ватануки, Ияма и Камимура – с усмешкой.

– Тогда я еще раз повторю вам – нет. Что ж, я действительно человек, согласно рассуждению Кондо-сан, обретший путь к спасению в любви. Поэтому ее смерть была для меня большим ударом, все мои надежды, как я уже говорил, рухнули, и если бы существовало то драгоценное благовоние, возвращающее к жизни души умерших, я купил бы две-три сотни кин. Я хочу снова вернуть ее. Если мое желание исполнится, мне все равно, что будет и со мной, и с миром. Сейчас я говорю об этом спокойно, но я столько раз плакал, думая о ней. Столько раз звал ее изо всех сил. Да, я желаю, чтобы она снова вернулась к жизни.[51]

Однако это не то странное желание, о котором я говорил. Это не подлинное мое желание. У меня есть желание куда более сильное, глубокое, страстное. Если оно исполнится – все равно, вернется ли к жизни та девушка. Даже если вернется и предаст меня – неважно. Даже если она покажет мне язык и холодно рассмеется, для меня это не будет иметь никакого значения.

Даже если, узнав дорогу утром, к вечеру я умру, хоть это и идет вразрез с моим желанием, мои чувства не изменятся. Если я проживу хоть сто лет, не исполнив это желание, все будет зря, в жизни не будет никакой радости, одни горести.

Даже если никто в мире не захочет того же, мне все равно, я один буду гнаться за своим желанием. Чтобы исполнить его, я готов совершить любое преступление и не буду о нем сожалеть: убийство, поджог – неважно. Если передо мной вдруг появится демон и пообещает, что, если я отдам ему жену на надругательство и ребенка на съедение, он исполнит мое желание, я с радостью отдам ему и жену, и ребенка.

– А вот это интересно! Так скажите, что же у вас за желание! – крикнул Ватануки, дергая себя за ус.

– Сейчас расскажу. Господа, полагаю, вам надоело наше нынешнее нестойкое правительство.

Наверняка вы все хотели бы собрать людей вроде Бисмарка, Кавура, Гладстона или Тоётоми Хидэёси, сформировать их них железное правительство, которое будет решительно управлять государством; по правде говоря, этого хотел бы и я, но и это не мое странное желание.

Я хочу стать святым, стать благородным мужем, воплощением милосердия, Христом, Шакьямуни, Конфуцием – честное слово, я бы хотел ими стать. Но если мое странное желание так и не исполнится, в таком случае я не хочу становиться ни святым, ни Сыном Божьим.

От одной фразы «Жизнь среди гор и лесов» у меня закипает кровь. Возможно, именно это и заставляет меня думать о Хоккайдо. Иногда я прогуливаюсь по предместьям, в последнее время дни стоят ясные и, когда я смотрю на заснеженные вершины гор вдоль границы над горизонтом, кровь во мне сразу же начинает бурлить. Невозможно устоять перед ними! Но стоит мне вспомнить о моем желании, и мне становится все равно. Если оно исполнится, я готов стать возницей в городе в три тысячи дзё, покрытом бурой пылью.[52]

Космос полон тайн, жизнь полна загадок. Есть и нелепые теории о том, что стало первоисточником жизни на земле и в небесах. Ученые, философы, богословы изучают и разъясняют этот вопрос, мучаются, выискивая в нем волю высших сил. Я тоже хочу стать великим философом или настолько великим ученым, чтоб меня звали Босоногий Дарвин. Великим богословом я бы тоже хотел стать. Но и это не мое желание. Если оно не исполнится, став великим философом, я бы сам посмотрел на себя с холодной усмешкой и назвал себя в лицо подделкой.

– Да что такое, расскажите уже, что это за желание у вас! – сердито сказал Мацуги.

– Расскажу, только не удивляйтесь, – тихо ответил Окамото.

– Да я уже сам хочу удивиться.

– Да что это? Что за чушь?

– Что это значит?!

– Мы что, в ракуго?!

Возгласы посыпались со всех сторон, и только Кондо молчал и ждал, когда Окамото все объяснит.

– Есть такие строки: «Пробудись, несчастный спящий: стряхни с себя оцепенение кошмарного сна». Так вот, мое желание – стряхнуть с себя кошмар![53]

– Что это значит? Не понимаю, – пробормотал Ватануки.

– Я не хочу познать все тайны вселенной, я хочу удивляться этим тайнам – вот мое желание!

– Это все больше похоже на загадку! – Ияма провел рукой по лицу.

– Мое желание – не познать тайну смерти, я хочу удивляться ее истинной сути!

– Можете удивляться сколько влезет, что тут такого?! – насмешливо заявил Ватануки.

– Мое желание – ни в коем случае не вера сама по себе, я хочу, утратив веру, хоть на миг обрести покой и бессильно мучительно размышлять над смыслом жизни во вселенной.

– Да уж, все непонятнее и непонятнее, – пробормотал Мацуги, глядя на Окамото так пристально, словно собирался просверлить в нем дыру.

– Более того, я желаю вырвать себе эти глаза, износившиеся, как переспелый виноград! – Окамото вдруг ударил по столу.

– Славно, славно! – вскричал Кондо.

– Я не хочу съесть печень Лютера, который на Вормсском рейхстаге не склонился перед властью и могуществом императора, но хочу сердце девятнадцатилетнего Лютера, когда при нем его друга Алексиса поразила молния, и тайный смысл смерти потряс его душу.

Это вы, Ватануки-сан, сказали, что я могу удивляться сколько влезет? Это весьма любопытное выражение, но невозможно просто захотеть и удивиться.

Моя возлюбленная умерла. Она исчезла из этого мира. Я был полностью во власти любви, и, когда она умерла, моя душа оказалась в ужасном смятении. Но та скорбь была не по мертвой возлюбленной, а о том, что я не смог увидеть своими глазами безжалостную истину смерти. Иными словами, любовь не управляет душами людей, над ними стоит нечто, во много раз большее, нежели любовь.

Говоря коротко, это сила привычки. Все происходит так, как в том стихотворении:

Рожденье наше – только лишь забвенье.[54]

Рождаясь, мы приходим в мир между небом и землей и с невинных детских лет встречаем на пути множество всего: каждый день видим солнце, каждую ночь смотрим на звезды, и этот загадочный мир постепенно утрачивает свою загадочность. Жизнь, смерть – все явления вселенной становятся для нас привычным фарсом. Философы говорят