Туман над рекой - Доппо Куникида

– А, Кадзивара-сан? И он был приверженцем картофеля? А сейчас растолстел, как свинья, – удивленно сказал Такэути.

– Да, сейчас у него лицо, как у черта, из-за того что он съедает по два килограмма бифштекса с кровью. Однако он с самого начала оказался куда умнее меня: спустя два месяца наших тягот он как-то предложил прекратить с этими глупостями. Мол, наши теории ничего не стоили, из-за них нам нет нужды жить как отшельники, чем бороться с природой, почему бы не посостязаться с обществом, а говядина куда питательнее, чем картофель. Я тогда яростно возражал, сказал, что он может бросать, если хочет, а я один всем займусь. «Ну и делай, что хочешь, – сказал он тогда, – скоро сам поймешь, что идеал – просто иллюзия, дурацкая мечта». Бросив эти слова, он сразу же уехал. Оставшись один, я еще крепился, но в глубине души мне было не по себе. Взяв в партнеры двоих писателей, я промучился еще три месяца. Долго же мне удалось продержаться!

– Вот дурак! – сердито заявил Кондо.

– Дурак? Ну разумеется, дурак! С нынешней точки зрения, я был полным дураком, но тогда я казался себе великим человеком.

– Конечно, дурак. Такая жизнь с самого начала была не для вас, вы не из тех, кто будет жить на Хоккайдо на одной картошке, и вы, не замечая этого, превозмогали еще три месяца. Как вас еще назвать, если не дураком?!

– Дурака и называйте дураком, но что это все, как вы говорите, не для меня, я понял позднее. К счастью, я и правда оказался не из тех, кто может жить на одном картофеле. Лето меж тем закончилось, приближалась зима, которую я ждал с таким нетерпением, но сначала ее глашатаем пришла осень. И она не вызвала у меня такого восторга, какого я ожидал: над тихим лесом постоянно моросил дождь, солнечный свет становился все тусклее, поговорить было не с кем, из еды – только немного риса и все тот же картофель, а спать приходилось в одинокой хижине с древесной корой вместо стен.

– Но вы ведь были к этому готовы? – вставил Окамото.

– Да, был, но реальность оказалась лучше идеалов. Я был готов к такой жизни, но особенного восхищения она не вызывала. Во-первых, из-за нее я похудел. – Камимура немного отпил из бокала и добавил:

– Я ведь и не думал, что исхудаю.

Все снова расхохотались.

– Постепенно я начал думать, что Кадзивара был прав: все это глупости. Я решил бросить все – и бросил. Если бы я провел там зиму, я бы умер.

– И что же, какого мнения вы придерживаетесь сейчас? – серьезно спросил Окамото, словно поддразнивая его.

– Я же говорю, картофель преподал мне горький урок. Сейчас я прежде всего реалист: при деньгах, могу есть все, что захочу, пить с вами, господа, у камина, говорить, о чем душе угодно, при желании могу поесть мяса…

– Верно, верно, полностью согласен, верность императору и любовь к родине тоже вполне совместимы с говядиной, а если кто-то говорит, что несовместимы, то это просто дурак, который не смог их совместить, – разошелся Ватануки.

– А я не такой! – крикнул Кондо, усаживаясь верхом на стул за камином и оглядывая страшно блестящими глазами всех собравшихся. – Я не сторонник ни картофеля, ни мяса! Камимура-кун сперва был приверженцем картофеля, потом переметнулся к мясу – словом, проявил малодушие. Вы все здесь поэты, господа, падшие поэты, потому-то вы и дергаете носами, идя на запах говядины на огне, и мне противно на вас смотреть!

– Эй, эй, прежде чем поносить других, следует высказать свои убеждения! Вы-то от чего пали? – вмешался Камимура.

– Пал? Падают обычно с высокого места вниз, ну а я с самого начала не был ни на каких высотах и подобных глупостей не делал! Вы ели один картофель из личных убеждений, а не потому что вам хотелось, вот почему изголодались по говядине. Ну а я ем мясо, потому что хочу, так что с самого начала не голодал и сейчас на еду не набрасываюсь…

– Не понимаю, так в чем суть?! – вскричал Камимура.

Едва Кондо собрался ему ответить, к нему подошел один из слуг, наклонился к его уху и что-то прошептал.

– Скажите теперь, что Кондо, вот этот самый Кондо, не великодушный господин! – проревел тот в ответ.

– В чем дело? – удивленно спросил кто-то.

– Да мой извозчик опять проигрался и просит одолжить ему денег… Не понимаете, значит, в чем суть?! А никакой такой сути и нет, это вы сторонник говядины, приверженец говядины, а я просто люблю мясо, без всяких убеждений и тому подобной чепухи!

– Полностью согласен, – тихо отозвался кто-то спокойным голосом.

– Еще бы! – усмехнулся Кондо и посмотрел на Окамото.

– Совершенно с вами согласен, особенно в том, что это не убеждение. Вы не так глупы, как те, кто говорит об идеалах в обществе, – Окамото с блестящими глазами поднялся с места.

– Расскажите о ваших убеждениях, очень вас прошу! – сказал Кондо, выпячивая квадратный подбородок.

– На чьей вы стороне, мяса или картошки – наверняка ведь картошки? – добавил Камимура с видом знатока, приглашая Окамото говорить.

– Я тоже не отношу себя ни к приверженцам партии говядины, ни к сторонникам картофеля, но это не означает, что я, как Кондо-кун, просто люблю мясо. Разумеется, я не выношу домашнюю кухню убеждений, но не могу и следовать за мясом или за картошкой просто из склонности.

– Тогда что же вы исповедуете? – спросил Ияма, моргая, кажется, по-настоящему уставшими глазами.

– Ничего. Оставим метафоры, буду говорить откровенно. Я не могу посвящать себя идеалам, но в то же время я не в состоянии примириться со своими грубыми желаниями, удовлетворить жажду мяса и считать свою жизнь полной. Да и, честно говоря, если я решу, что мне в жизни на все плевать, насколько несчастным станет мое существование?! Сейчас у меня есть только одно странное желание, так что ни один из двух вариантов меня не прельщает.

– И что же это за странное желание? – спросил Кондо тем же приказным тоном.

– В двух словах не рассказать.

– Неужели какая-нибудь причуда, вроде зажарить целого волка на закуску к сакэ?

– Да, что-то вроде этого… Видите ли, я был влюблен в одну девушку, – с серьезным видом начал рассказ Окамото.

– Чудно, чудно, наконец-то мы дошли до самого интересного места, а что дальше? – молодой Мацуги передвинул стул ближе к камину.

– Это немного неожиданно, но пожалуй, рассказ о своем странном желании я начну именно так. Девушка была довольно хороша собой.

– Ого, ого! – обрадовался Мацуги, только что не подпрыгивая на месте.

– У нее было круглое белоснежное личико, осанкой она напоминала европейку, ладно сложенная, с плавными очертаниями фигуры; взгляд ее казался немного сонным, словно она постоянно погружена в какие-то неясные размышления, но от ее пристального приветливого взгляда смягчился бы и самый суровый мужчина. Я сразу же пал к ее ногам. Поначалу, в первые две встречи, у меня подобных мыслей не возникало, но после третьей я заметил, что она странным образом притягивает меня, и неожиданно заинтересовался этой девушкой. Однако тогда я еще не догадывался, что влюблен.

Однажды я зашел к ней домой. Ее родителей дома не было, и она осталась втроем со служанкой и двенадцатилетней младшей сестрой. Она, сказав, что ей немного нездоровится, загрустила и сидела в одиночестве в дальней комнате, тихонько что-то напевая, а я расположился на энгаве и слушал.

«О-Эй-сан, я услышал ваш голос и мне вдруг стало невыносимо грустно», – вдруг сказал я.

«Я не понимаю, зачем я живу в этом мире», – ответила она совсем беспомощно, и мне показалось, что это прозвучало правдивее, чем вся философия пессимизма. Дальнейшее понятно и без подробностей.

Мы оба стали рабами любви. Тогда я впервые познал и ее радость, и ее печаль, два месяца пролетели как сон. Если рассказать одно или два важных события того времени, я еще задумаюсь, а правда ли такое было.

Однажды с пяти часов вечера мы веселились на прощальном банкете у друга и его жены перед их отъездом в Европу. Банкет был весьма пышный, на нем даже заметили какую-то благородную