Голубица в орлином гнезде - Шарлотта Юнг

В то время, когда Максимилиан появился в нашем рассказе, он еще не подал никакого повода к укорам тех, что впоследствии обвиняли его в слабости, в непостоянстве и недобросовестности. Тогда по справедливости полагали, что только его отец служит препятствием в осуществлении благородных намерений принца по отношению к водворению мира и порядка в Империи и общего крестового похода на турок, возрастающее могущество которых было тогда самой страшной опасностью, грозившей христианству. Имя Максимилиана часто было на языках горожан, между которыми он пользовался большой популярностью, не только за свою добродушную простоту, но и за то еще, что благодаря своим артистическим наклонностям, принц любил общество горожан более, чем общество грубого и необразованного дворянства.

Эббо так часто слыхал о короле римлян, что был совершенно готов ненавидеть его, как природного врага своей феодальной независимости. Но легко воспламеняемый энтузиазм и рыцарские наклонности молодого барона должны были естественным образом победить его предубеждения и подчинить обаянию, производимому воинственным видом и игривой обходительностью короля. В продолжении целого вечера молодой барон говорил о принце еще с большей восторженностью, чем Фридель. Оба брата не могли заснуть всю ночь в ожидании следующего дня, когда они увидят Максимилиана во всем блеске императорского величия.

Одетые в богатые костюмы, верхом на гнедых конях, Адлерштейнские близнецы справедливо могли привести в восторг свою мать, когда отправились навстречу императорскому поезду; в церемонии должен был фигурировать и мейстер Сорель, украшенный знаками своей муниципальной должности.

Баронесса Адлерштейнская в бархатном платье и чепце, окаймленном жемчугом, заняла место с теткой на балконе, обитом коврами; между ними была маленькая Текла, порученная им отцом. Колокола со всех церквей оглашали город своим звоном, и звуки веселой музыки доносились ветром до слуха сидевших на балконе. Во главе поезда шли сильные, рослые ландскнехты, городская стража, вооруженная аркебузами или алебардами, в шлемах из блестящей стали и в куртках из буйволовой кожи; за ними шли корпорации или разные цехи ремесленников, каждый сопровождался своим символическим знаменем: котел котельщиков, чулок шапочников, шлем оружейников, блюда брадобреев, сапог сапожников, и даже колбаса колбасников.

Первые ряды каждой корпорации состояли из учеников, здоровых молодых ребят; под их синими шапочками виднелись обильные белокурые волосы тевтонской расы; в руках у каждого была палка, а за поясом нож. Во втором ряду шли рабочие или подмастерья, одетые в буйволовые куртки и вооруженные алебардами или арбалетами. После, люди были всех возрастов, начиная от двадцати двух лет до шестидесяти, собравшиеся из всех частей Германии. Следовавшие мастера были далеко не так многочисленны: то были большей частью серьезные люди, в длинных парадных платьях, с золотой цепью на шее; важное выражение лиц внушало почтение, более еще чем костюмы. Университеты имели здесь своих представителей в лице профессоров и студентов, – студенты, развязная походка и смелые физиономии которых сами собой выказывали недостаток дисциплины, – представляли сильный контраст с длинными мантиями и торжественной походкой профессоров и почетных лиц учащейся корпорации.

Не забудем также членов магистратуры, бургомистров каждой корпорации и самого префекта города Ульма, столь же полномочного в своем вольном городе, как даже в Генуе или Венеции, и даже может быть еще более в силу своей неоспоримой власти. В этой последней группе находился и мейстер Годфрид; он добродушно улыбнулся сидящим на балконе жене и племяннице.

Вскоре послышался звон оружия и конское ржание; вокруг многочисленных знамен, изображавших геральдические эмблемы, ехали все окрестные сеньоры, затем, с еще более оглушительным шумом, появился отряд молодых дворян с веселыми, цветущими лицами в шапочках, украшенных перьями и в ярких плащах. Фрау Иоганне и благородной баронессе Адлерштейнской поклонились молодой граф Ридигер и близнецы бароны; черные глаза и волосы близнецов, их стройный и тонкий стан резко отличали их ото всей белокурой немецкой молодежи. Здесь, собственно говоря, зрелище окончилось уже для Христины, она была совершенно согласна с фрау Иоганной, говорившей, что ни один из молодых дворян в наличности не мог выдержать сравнения с адлерштейнскими близнецами. Но баронесса не могла еще не обратить внимания на короля римлян, которым так восторгались ее сыновья. В это время маленькая Текла радостно закричала, увидев своего отца, грациозно управлявшего великолепным конем: сэр Казимир отечески улыбнулся дочери и поклонился баронессе так низко и почтительно, что поклон этот был замечен двумя главными лицами той группы, где находился сэр Казимир.

То был, во-первых, старик, худой и морщинистый, сидевший верхом на серой лошади; он отдавал поклон толпе с видом монарха, кому благородная вежливость была прирожденна. По правую руку старика, в черном бархатном плаще ехал Максимилиан, на его долю немало доставалось из толпы приветственных кликов. Благодаря сэру Казимиру на Христину обратились взоры императора и короля; баронесса покраснела; смущение помешало ей самой разглядеть принца, возбудившего многоречивое удивление фрау Иоганны, молодой властитель Нидерландов был одарен всеми внешними прелестями; недоставало только ему того гордого выражения, каким отличалась физиономия его отца.

Поезд заключался рейтарами императорских телохранителей, на которых граждане смотрели не слишком доброжелательно. Церемония, характера более или менее мифологического останавливала каждоминутно императорский поезд; и прошло более двух часов прежде, чем возвратились молодые бароны в восторге от всего, что видели, и не чувствуя усталости. Эббо восторгался еще более брата; ему показалось, что он уловил устремленный на него благосклонный взгляд императора.

Молодой барон должен был переодеться, чтобы идти на обед, приготовленный в большой зале ратуши. Так как там для гостей было мало места, то мейстер Сорель решил, что Фридель не будет внесен в список приглашенных. Фридель примирился с этим решением гораздо легче брата; кроме того, что Эббо принимал к сердцу малейшую несправедливость, оказанную Фриделю, он сознавал еще, что для его гордой застенчивости необходима поддержка брата.

Эббо возвратился с обеда, еще более восхищенный.

– Император, – сказал он, – был очень милостив. Король меня сейчас узнал и спрашивал о тебе, Фридель, говоря, что ни один из нас не должен никуда ходить без другого. Но завтра ты отправишься со мной: нас посвятят в рыцари.