Голубица в орлином гнезде - Шарлотта Юнг

Христина говорила правду: если мысль о том, что он будет последним действительным свободным владельцем Адлерштейна, подчас тяготила Эббо, с другой стороны он быль поражен величием двух государей, которых он делался ленником, и он понимал, что это подчинение, в сущности лишавшее его только свободы относительно отрицательной, становило его в соотношение с цивилизованным миром, открывало дорогу к славе и истинной чести.

Таким образом, обычные формальности были исполнены молодыми баронами и, одетые в официальные рыцарские костюмы, они участвовали уже на другом пиру, где Эббо чувствовал себя гораздо свободнее, чем на предыдущем.

Некоторые из собеседников показались ему не менее грубыми и невежественными, чем Шнейдерлейн, но никто из них не осмеивал его манер, и Эббо слушал разговоры о войне и политике, которые его интересовали гораздо более россказней молодых баронов, с которыми он обедал накануне.

Когда двор уехал из Ульма, большинство дворян поспешило уехать в свои замки, и все в городе вошло в свою обычную колею. Фридель хотел доказать, что новые почести ничем не изменили его прежних привычек, сидел и рисовал на дереве.

Эббо изучал новый экземпляр Вергилия, а мать их вышивала ковер для адлерштейнской часовни. Все трое поместились в мастерской мейстера Годфрида – старик очень любил это.

Годфрида вызвали зачем-то из мастерской. Вдруг дверь медленно отворилась, и послышался голос, заставивший близнецов вздрогнуть, – они поспешно встали.

– Да, конечно, мейстер Сорель, – говорил голос, – я желаю видеть эти мастерские произведения. – Э, да что же это у вас здесь вместо изваяний? Да это наши два новых рыцаря! – и Максимилиан, одетый, как простой рыцарь, вошел в мастерскую в сопровождении мейстера Годфрида и сэра Казимира Адлерштейн-Вильдшлосского.

Христине очень хотелось как-нибудь ускользнуть из комнаты, но король, со шляпой в руке, стоял уже перед ней и вежливо поклонился.

– Баронесса Адлерштейнская, если не ошибаюсь, – сказал он. – Приветствую вас, баронесса, и благодарю от имени императора за то, что воспитали для нас двух верных подданных.

– Дай Бог, чтобы на удалось когда-нибудь доказать вам это, ваше величество, – отвечала Христина.

– Не только честных сердцем, – прибавил Максимилиан, – но и образованных, что бывает не часто между нашей немецкой молодежью. Какую книгу ты читаешь, юный рыцарь? Вергилий?.. так ты читаешь по-латыни? – прибавил король, переводя сам свой вопрос на язык мантуанского лебедя.

– Не настолько хорошо, насколько мы бы хотели, ваше величество, – отвечал Эббо. – До приезда в Ульм у нас не было другого учителя, кроме матери.

– Ну, об этом не беспокойся, мой молодой барон; знаешь ли, глупые учителя считали меня до десятилетнего возраста до того тупым, что говорили, будто я не способен ничему учиться. А что делает тут твой Менех? Рисует на дереве?.. Вот как! Да он искусный художник, этот молодой рыцарь!

– Ваше величество! Фридмунд очень внимателен к своему старому дяде, – сказал мейстер Годфрид. – Глаза начинают мне изменять, так он мне помогает своими.

– От души поздравляю тебя, мой юный друг! – сказал Максимилиан. – Ты обладаешь редким даром. В один день я могу сделать сто рыцарей, но только Бог творит художников.

Максимилиан говорил искренно. У него была истинная страсть к искусству и к изящной словесности.

В то время он занят был любопытной автобиографией: Der weisse Konig (Белый король), которая впоследствии занимала почти все свободное время его жизни. Он диктовал ее своему старому учителю чистописания, Маркусу Зауервейну. Он в то время уже изобразил своего отца как старого белого короля, и самого себя, как молодого белого короля в целой серии рисунков на дереве, какими иллюстрировал главный рассказ о единственном романе в своей жизни, своем непродолжительном и счастливом супружестве с Марией Бургундской.

Максимилиан продолжал разговаривать с мейстером Годфридом о разных таинствах граверного искусства, передавая ему планы различных сцен, в которых предполагал себя изобразить.

Он думал изобразить, как учился по-чешски у мужика, торгующего яйцами, по-английски – у изгнанников во время междоусобной войны Белой и Алой Розы, находившихся при бургундском дворе; как изучал строительное искусство у архитекторов и каменщиков, живопись у хороших художников, астрологию – посредством небесной сферы, и наконец магию у старой колдуньи, вдохновляемой демоном с длинным хвостом закорючкой, сидевшим у нее на плече.

Сам белый король занимал, конечно, первое место во всей этой длинной речи, но разговор Максимилиана был так оригинален, так остроумен, что не нужно было королевского обаяния, – он сам по себе притягивал внимание наших баронов. Эббо понял, наконец, что не было ни одной отрасли искусства или науки, которую бы принц считал недостойной своего сана. Но были минуты, когда Эббо боялся, чтобы у него не отняли брата и не сделали бы его главным иллюстратором королевской автобиографии. Но Максимилиан был слишком артист в душе, чтобы не заметить чего еще не достает племяннику мейстера Годфрида для того, чтобы сделаться соперником Альберта Дюрера, творения которого были в то время уже знамениты. Король только одобрил молодого человека и советовал ему работать.

– А это что такое? – спросил король. – Что это за группа вон там?

– Ваше величество спрашивает о голубице в орлином гнезде? – сказал сэр Казимир. – Это работа моих молодых кузенов, – изображение принятой ими эмблемы.

– Сюжет также хорошо выбран, как и исполнен. Желательно было бы, чтобы наши городские голубицы почаще поселялись в наших орлиных гнездах. Некоторые из моих дворян перерезали бы мне горло, если бы услыхали эти слова, но здесь я в безопасности. Так, сэр Казимир? Ну, до свидания, орлята! Познакомимся поближе, когда вместе пойдем сражаться с неверными!

Близнецы поцеловали руку короля, и он вышел с сэром Казимиром.

Едва сделали они несколько шагов по улице, как Максимилиан, улыбаясь, обратился к своему спутнику:

– Действительно, белая и кроткая голубица, – сказал он, – и, мне кажется, она могла бы еще пожить в другом гнезде.

– Разве, ваше величество, полагаете, – спросил Вильдшлосс, – что я мог бы получить согласие?..

– Императора, хочешь ты сказать? Ба, ведь ты не хуже моего знаешь золотой ключ, который тебе может доставить это согласие!

– И мне очень бы хотелось дать моей дочери нежную мать…

– Желаю успеха, Адлерштейн! Но если я не ошибаюсь, я прочитал на челе одного этих молодых людей, – едва ли ты в нем найдешь пасынка, покорного своему отчиму!