Агнесса из Сорренто - Гарриет Бичер-Стоу

– Хорошо, святой отец, тогда приходите сюда ко мне завтра, в это же время, если считаете меня хоть сколько-то достойным своего пастырского наставления.

– Буду рад подать его тебе, сын мой, – промолвил монах. – Да будет так.

И он вышел из дому как раз в тот миг, когда соборный колокол стал призывать на вечернюю молитву, а все прохожие склонили голову, благоговейно шепча святые слова.

Глава 14

Борьба в душе монаха

Золотистый солнечный свет весеннего утра, падая в тенистый внутренний двор-клуатр капуцинского монастыря, терял всю свою яркость, приобретая неожиданно мрачный оттенок. Рыжевато-коричневые стены были испещрены желтыми и оранжевыми пятнами лишайника, а из трещин там и сям выглядывали неустрашимые пучки травы или даже золотистых цветов, выделявшиеся на фоне общей полутьмы. Галереи с каменными арками окружали квадратную площадку, усаженную темным кустарником. Росли здесь и высокие траурные кипарисы, судя по невероятной их вышине и словно покрытым ржавчиной, густым, намертво сцепившимся веткам, появившиеся здесь в незапамятной древности. Виднелись здесь и тощие узловатые оливы, со стволами, искривленными настолько, что они стали походить на свернувшихся в клубок змей, с ветками, скрученными так, словно какой-то злобный великан пытался сплести из них венок, с буграми и наростами на коре, точно замершие в диких, неестественных судорогах. Вид всех этих растений был таков, будто это пустота исторгла их в каких-то невероятных, спазматических конвульсиях, а не произвела на свет спокойно и мягко развивающаяся природа. Попадались в монастырском дворе и разросшиеся розетки алоэ, с голыми остовами высохших цветочных стеблей, возвышающимися над темными мясистыми листьями или уже отпавшими и гниющими на земле рядом с ними. Внутренний двор монастыря явно предназначался для выращивания кустарников и цветов, но буйная древесная поросль уже давно настолько лишила их солнечного света и свежего воздуха, что даже трава не могла укорениться под ее ветвями. Землю сплошь покрывал слой влажного зеленого мха, на котором кое-где валялись опавшие мертвые сучья да виднелись папоротники и плауны, ушедшие своими зелеными ворсистыми корнями глубоко в сырую почву. Несколько полуувядших роз и жасминов, сохранившихся от тех дней, когда здесь царили цветы, до сих пор боролись за существование, но вид имели столь бледный и вялый, что явно проигрывали схватку, и тянулись ввысь словно бы в мучительной жажде захватить хоть глоток воздуха посвежее. На самом деле весь сад мог показаться символом той жизни, что его окружала: остановившейся в своем развитии, нездоровой и погруженной в глубокий застой, оторванной от яркости и многообразия, даваемого той открытостью и свободой, – жизни, где сильные натуры, пытаясь вырваться, подвергаются калечащему, уродующему воздействию окружающей обстановки, а слабые обретают в ней подходящий приют, низменный и недостойный.

Мы показали светлую сторону монастырской жизни в описываемую эпоху: монастыри до сих пор представали на страницах нашей книги обителью несчастных, беспомощных женщин во дни политических потрясений и переворотов, желанным пристанищем, где художник, поэт, ученый и мыслитель могли обрести ничем не нарушаемый покой и духовно совершенствоваться под благодетельной защитой религии. Однако мы погрешили бы против истины, если бы, хорошо зная человеческую природу, не допустили, что монастырская жизнь не столь возвышенного и утонченного ордена весьма отличалась от изображенной нами картины. Вполне очевидно, что общины, обеспечивавшие каждому своему члену средства к существованию, не требовавшие от него физического труда и не возлагавшие на него ответственность за содержание семьи, со временем превращались в рассадник праздности и расточительности, которыми единственно и руководствовались многие и многие «служители Господа», наводнившие обители. Во все века, во все времена преобладали те, кто не имел никаких высоких устремлений, а одухотворенные и утонченные являли исключение. Именно большинству Иисус сказал: «Вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что вы ели хлеб и насытились»[46], – и большинство до сего дня придерживается такого образа мыслей.

Монастырь, о котором идет речь, несколько лет возглавлял снисходительный, веселый брат Джироламо, уживчивый, сговорчивый, толстый, имевший весьма смутные представления о порядке и в своих взглядах на жизнь едва ли не подобный Анакреонту[47]. Посты он ненавидел, ночные молебны находил вредными для здоровья, но считался тонким ценителем оливок и вина, а во время пастырских визитов давал ценные советы по поводу варки макарон, отменный рецепт которых изобрел самостоятельно. Что же касается монастырских погребов и кладовых, то в бытность его приором они столь неустанно соблазняли братию, сделавшись источником постоянного шума и веселья, что число их угрожало слишком возрасти. Пока он стоял во главе обители, монахи только и делали, что нежились, развалившись на солнышке и вполне наслаждаясь dolce far niente[48], как это принято повсюду в южных широтах. Они ели и пили, спали и храпели; их пастырские визиты в близлежащие селенья едва ли способны были укрепить кого-то в вере или упрочить нравственность народа; они играли в карты и в кости, частенько прикладывались к бутылке, распевали песни самого недуховного содержания и, нося за поясом свой личный ключ от рая, являли самую веселую команду корабля, отправляющегося в вечность, которую только можно было вообразить. Надо признать, что климат и роскошные пейзажи Южной Италии куда более располагают к праздным удовольствиям, чем к суровому и мрачному существованию истинного христианского воина, проводящего свой век в непрерывных сражениях. Солнечные равнины Капуи оказали совершенно расслабляющее воздействие на солдат Ганнибала, отказавшихся идти в бой, а древние поэты не случайно поселили в этих прелестных краях сирен, ввергавших в безумие своими сладостными песнями, и Цирцею, чары которой обращали в зверей тех, кто имел несчастье в нее влюбиться. Если и существовал где-нибудь рай лотофага, то здесь, в окрестностях Сорренто, с их изумительно яркими небесами, волшебными морскими берегами, легкими, умиротворяющими ветрами, призрачной туманной дымкой: все они, словно коварные заговорщики, тщатся лишить нас воли и энергии и превратить нашу жизнь в царство либо вялой, полусонной апатии, либо безумного лихорадочного бреда.

Христианская вера стала быстро и решительно распространяться в итальянском народе не из роскошных, томных, праздных южных областей. Она пришла с севера, из горных краев, с суровых и светлых вершин Флоренции, Перуджи и Ассизи, где в интеллектуальной и нравственной сфере сохранилось что-то от прежней этрусской серьезности и мрачности.

Нетрудно вообразить тупой ужас и беспомощное смятение этих довольных, расслабленных монахов-эпикурейцев, когда на них внезапно обрушился новый настоятель, доведенный до белого каления и едва ли не искрящийся, наподобие шипящего стального слитка, только что извлеченного из горнила нового религиозного опыта, пылающий и содрогающийся