Грозное небо Москвы - Николай Штучкин

Но вот "Чайки" появились на горизонте. Техники бегут на стоянку. Остановились, считают. Волнуются - одного самолета не хватает. В глазах беспокойство и надежда: "Может, не мой..." У Борискина замерло сердце, чувствует, нет в строю его командира. Одна за другой машины идут на посадку, рулят. Техники, механики, мотористы радостно суетятся, помогают летчикам зарулить "Чайки" на свои места, ставят под колеса тормозные колодки. Все. Боевая задача выполнена, начинается подготовка машин к повторному вылету.

А Борискин сидит на ящике из-под "эрэсов". Сидит неподвижно, окаменело, только глаза лихорадочно шарят по горизонту. И думы его там, откуда не вернулся Петр Иванович. Тяжело "безлошадному" технику, а какими словами выразить горе, если он потерял боевого друга?.. "Может быть, ранен, - не теряет надежды Николай, - может, подбит? Это не так уж и страшно, лишь бы живым остался". И ловит себя на мысли, что летчики ни словом не обмолвились. Даже не подходили к нему. А ведь это бывает лишь в случаях, когда ничего не могут сказать, или не в силах произнести роковое слово...

Воображение рисует картины одну мрачнее другой. То видится командир сгоревшим, то в плену, на допросе, под пытками. А глаза техника все ищут по горизонту. Ищут, ищут. И вдруг находят... Сначала он не поверил. Но тут все закричали в радостном возбуждении:

- Идет! Идет!..

И тогда Николай поверил: да, это идет Петр Иванович. И с благодарностью подумал о людях. Они не подходили к нему, но тоже непрерывно искали взглядом, ждали, надеялись.

Моторист Трофимов, добродушный и громоздкий туляк, расплылся в улыбке:

- Поднимайся, Митрофаныч! Наш командир идет. В арьергарде, елки-моталки! Гордись.

Но он не поднялся. Следил за подходящей к аэродрому машиной, наслаждался, чувствуя, как по жилам растекается хмель радости.

- Трофимов, дай закурить, - попросил у моториста.

- Так ведь ты не куришь, - удивленно ответил солдат.

Борискин неумело затянулся табачным дымом, закашлялся, бросил папиросу, потом, будто ничего не случилось, шагнул за черту стоянки и помог Александрову зарулить машину. Когда лейтенант спустился на землю, спросил:

- Как дела, командир? Как работала техника? - И, чуть помедлив, добавил: Что-то вы задержались...

Это стоило ему большого напряжения сил - так говорить. Спокойно, обычно, будто ничего не случилось, будто и не было мучительных переживаний. Зачем беспокоить воздушного бойца? Ему и так нелегко.

Александров задержался преднамеренно. Штурмуя в общем порядке, летчик ограничен в свободе маневра. Он может стрелять, только идя по прямой. Довернуться ни вправо, ни влево не может - помешает идущему сзади. Хуже того, "мессер" сразу встанет на место ушедшего. Поэтому все соблюдают порядок. Но такая штурмовка не умерила сердечную боль Александрова. Боль просилась наружу. Ему хотелось носиться над головами фашистов и бить с разворота, с прямой, в любом направлении, с любой высоты. Бить, бить, бить...

Выполнив боевую задачу, летчики пошли на свою территорию. Александров не торопился, он пристроился в хвост боевого порядка и, пройдя четыре-пять километров, вернулся назад. Бомбы и пара "эрэсов" были в запасе.

- Все нормально, Николай Митрофанович. Замечаний по работе мотора и самолета нет. Оружие тоже исправно. Спасибо тебе, друг. - Летчик пожал руку технику, потом медленно, по слову выдавил: - Пришлось в воздухе задержаться дольше положенного... Я отплатил им, - кивнул на запад, - за сына. Сполна отплатил.

Косарьков очнулся под утро. Рядом слышались хрипы и стоны. Понял: он среди раненых. И сразу вспомнилось все. Несколько дней назад его боевое звено получило задачу.

- Полетите на помощь войскам и рабочим, обороняющим Тулу, - приказал командир полка.

Мы с беспокойством следим за событиями, развивающимися под Тулой: с ее падением танковая армия Гудериана рванется на Москву. Ожесточенные схватки за город идут с 31 октября. Радуемся, что полк тульских рабочих вместе с регулярными войсками, в том числе и танкистами, успешно отбивают атаки. 1 ноября уничтожено более полусотни фашистских танков, в ночь на 2 ноября - 40 танков и не менее 500 солдат и офицеров противника. 9 ноября наша авиация уничтожила 21 немецкий танк, 8 автомашин, до полка мотопехоты. Город стоит как крепость, лавины бронированных машин разбиваются о доблесть его защитников. В меру сил своих мы помогаем тулякам.

Звено Косарькова приземлилось на полевую площадку под Тулой. Перед взлетом с основного аэродрома Косарьков предложил совместить перелет со штурмовкой.

- Попутно нанесем удар, - сказал лейтенант. Командиру звена только что присвоили очередное звание. Ему, Бабенко, Томилину, Кулаку, Александрову, Писанко... Всем "старым" летчикам.

- Где же тут по пути? - Подполковник Писанко посмотрел на карту. Аэродром севернее города, а противник южнее. Вы лучше сделайте круг над точкой, посмотрите лучше, чтобы легче потом искать.

- Мы можем сделать иначе, - сказал Карамышев, - сядем на промежуточном аэродроме, дозаправим самолеты горючим и пойдем на штурмовку.

И командир полка согласился. Даже похвалил за смекалку.

Боевое звено бреющим прошло над героическим городом, и Косарьков покачал крылом, приветствуя его защитников. Врага искать не пришлось: автомашины, танки, войска на каждом шагу. Но и зениток хватает. Звено попало буквально в огненный ад...

С тех пор они летали с утра и до вечера, отдыхая лишь в то время, когда техники готовили "Чайки" к очередному вылету. И все эти до предела уплотненные дни Косарькову казались сейчас одним долгим страдным днем. Все напряженные огневые полеты казались одним непрерывным полетом, а разрывы вражеских зенитных снарядов казались бесконечной стеной, в которой клокотала какая-то черная страшная сила..

Он вспомнил вчерашний полет, последний. Этот уже не входил в общую массу непрерывных и бесконечных. Косарьков помнил все до мельчайших подробностей. И особенно тот удар, вспышку огня и металла. И резкую боль. И бросок самолета. Казалось, в корпус машины ударила молния. Страшным напряжением воли, всех физических сил летчик вырвал самолет из падения. И только потом дошло, что "Чайка", несмотря ни на что, управляема, что она еще может лететь.

Косарьков полетел на север, в сторону города. Вскоре он увидел его. Но не таким, как обычно, а в красно-розовом мареве. Понял: еще немного, и он потеряет сознание. Решил: пока не поздно, надо садиться. Но под ним еще были фашисты. Он это видел по непрерывно мелькающим вокруг самолета огненным трассам. Ему даже казалось, что он не только видит-слышит посвист этих трасс. Потом все затихло, и под крыло побежали наши, защитного цвета машины, наши солдаты в шинелях серого цвета. Он увидел деревню, поле... и сразу пошел на посадку. И сел. Нормально, благополучно. На этом мысль обрывалась...