Последний шторм войны - Александр Александрович Тамоников

же, в свою очередь, спасете свою жизнь и получите надежду вернуться домой к жене и детям не глубоким стариком, еле волочащим ноги после долгих лет, проведенных на лесозаготовках в таких местах и на таких географических широтах, где даже белые медведи с трудом выживают.

— Насчет белых медведей мой товарищ немного приукрасил, — вставил русский следователь, — но от этого ваша участь в северных лагерях лучше не станет. Тем более что даже если они там и есть, эти медведи, то на территорию лагеря их охрана не пустила бы. Так что решайте, что мы будем обсуждать: медведей или диверсионные планы.

— А вы не думали, господа, — итальянец с достоинством посмотрел на русских, — что вам было бы лучше меня застрелить еще там в лесу? И всем было бы проще.

— А мы не ищем легких путей и простых решений, — ответил Сосновский. — Если ищете вы, то вон простыня, можете ночью распустить ее на полосы и повеситься. Только что это решит? Война быстрее закончится? Могу вас огорчить: если вы считаете себя пупом земли, то от вашего рождения и вашей смерти в мире ничего не зависит. Так что война тут ни при чем. А вот ваша семья, близкие ваши пострадать могут. Они же вас любят, вы дорогой для них человек, а вы вот так с их чувствами и привязанностями обошлись. Нехорошо!

— А вам известно такое понятие, как честь, как присяга? — снова выпятил челюсть итальянец и даже стал чем-то и правда похож на Муссолини, правда, в каком-то комическом виде.

— Послушайте, Тито, — Сосновский стал серьезным, а голос его зазвучал даже как-то устало. — Вы человек с высшим образованием, вы инженер, вы офицер флота, у вас должен быть более широкий кругозор, а вы зациклились на каких-то узких, чисто эмоциональных нюансах бытия и думаете, что это достойно того, чтобы за это умереть и заставить страдать ваших близких?

— Для вас присяга, любовь к родине и государственная идеология, которая цементирует нацию, — это эмоциональные нюансы? — Итальянец даже привстал на кровати, но боль в ноге заставила его застонать и снова опуститься на подушку.

— Послушайте, — добавил Коган, — вы в карты никогда на деньги не играли? То, что вы сейчас несете, — простое и откровенное передергивание фактов, как карт во время игры в покер. Ваша страна немотивированно напала на нашу страну. Почему? Да потому что правительство решило поддержать Гитлера, а не потому что СССР угрожал Италии. Ваша присяга преступникам стоит того, чтобы умирать за нее? Очевидно нет! А та часть присяги, в которой вы даете обещание народу, как раз соблюдается. Мир с нашей страной на благо Италии, на благо Европе, на благо всей планете, черт вас возьми. Вот и любите свою Родину такой — миролюбивой! И мы ее будем любить. И будем дружить, торговать, в гости ездить, отдыхать на вашем море и на Колизей любоваться. Что, любовь к Родине заключается в том, чтобы сжигать наши деревни или сбрасывать на советские города бомбы? А та государственная идеология, за которую вы так ратуете, гарантирует мир и счастье вашему народу? Еще раз напомнить, что стало с изобретателем и носителем этой идеологии? С каким позором закончил жизнь Муссолини?

Итальянец лежал, отвернув лицо, и молчал. Но на его щеках горел румянец то ли от возмущения, то ли от стыда. Однако он перестал возражать, это было уже знаменательно. И тогда Сосновский снова заговорил. О том, что офицер, патриот должен защищать свою родину и свой народ. Он не должен сидеть в подвале в чужой стране и точить ножик на кого-то или делать бомбы для чего-то. Тем более что страна, в которой он находится, его родине никак не угрожает. Сосновский стал рассказывать итальянцу, что надо разбираться уже в том, что на пользу родине, чем она должна гордиться, а что является ее позором, за что ее будут презирать соседи. Да и многие из своих граждан, если не большинство.

— Вы от нас не ждите, Куарта, что мы будем щадить ваше самолюбие. Мы заплатили за победу, которая грядет, и никто в ней не сомневается, страшное число жизней наших солдат и наших мирных граждан. Страшное число! Это дает нам право не стесняться в выражениях и эпитетах. Нам разрешено не уважать ваших и других государственных деятелей, которые напрямую повинны в этих смертях. Ни Гитлера, ни Антонеску, ни Франко, ни Муссолини, ни других. Мы сила, мы сломали нацистскому миру хребет, и нам дано право назначать виновных и прощать заблудших. Вот вы и решите для себя и для своей семьи, кто вы такой: заблудший или убежденный убийца! Просто полежите и подумайте, а ради чего вы, вообще-то, здесь лежите, вообще, что вы тут делаете в нашей стране? Вас звал кто-то, на аркане тащил?..

Сосновский с Коганом после этого разговора попросили у Шелестова сутки. Пусть итальянец полежит и подумает. Ему есть о чем подумать, тем более что у него сложный перелом и страдает он от боли, конечно, сильно. А гордые и сильные люди часто приходят к мудрым мыслям как раз через боль и страдания. Шелестов согласился. Уж он-то хорошо знал способности членов своей группы.

Через сутки Коган, в очередной раз поговорив с Савченко, убедился, что она готова сотрудничать, не будет хитрить и изворачиваться. В ней говорит женское начало, которое хочет продолжения жизни, жаждет этого, для чего нужно молодое здоровое тело, которое может рожать, нужен сильный здоровый мужчина, который может дать со своей стороны здоровое потомство. А для этого ей нужно умудриться не сесть надолго в лагерь, откуда она выйдет старой и больной даже в сорок лет. Она должна спасти себя, свое будущее и своих детей. Она будет убежденно драться за свое будущее, в этом Коган был уже уверен.

Через сутки Сосновский снова вошел в палату к раненному итальянцу. Выглядел Куарта все же не совсем солидно, учитывая мешки под глазами и то, что три дня был небрит. Однако смотрел он на визитера уже спокойно. Значит, в какой-то мере внутри него примирились убеждения с обстоятельствами.

— Ну что надумали, Куарта? — спросил Михаил. — Будете дальше играть в войну, плодящую бессмысленные жертвы, которые на ее исход никак не повлияют? Или будем заканчивать войну и переходить к мирным планам?

— Есть люди, которые думают иначе, — тихо и без особой злобы сказал итальянец.

— Есть, согласен, — кивнул Сосновский и уселся на стул возле кровати. — Но скажу вам по секрету, эти люди тоже понимают, что войне конец, а ударить напоследок