Последний шторм войны - Александр Александрович Тамоников

мысли. — Нет, не может быть! Я же не предатель, я просто выживал… Да, служил у немцев, но кто в те голодные дни не гнулся? Все так делали. Все! Ну, может, и не все, я же не знаю, меня все бросили, — пытался оправдать себя Якуба. — Партизаны. Ну а я тут при чем, я не пошел в партизаны, побоялся, а меня в полицию заставили пойти. Как было отказаться, ведь убили бы сразу же, как других. Неужели есть такой закон, чтобы добровольно умирать? Партизаны умирали, — подсказал внутренний голос, — ты сам видел, как их расстреливают, а они плюют тебе в лицо. Ты стоял там. Ты знаешь, каково это. А теперь… теперь этот следователь и другие, которые там в машине были и всех перебили, те энкавэдешники, они ледяными глазами смотрят на тебя, как на мусор, который скоро выбросят в канаву».

Борис лежал на спине, сжимая простыню пальцами. Он чувствовал, что его ладони влажные, а сердце бьется так, будто хочет вырваться из грудной клетки. «Что они знают? Кто и что рассказал?» В голове мелькают лица: соседи по деревне, бывшие сослуживцы-полицаи, даже та девчонка из комсомола, которую он когда-то… Нет, лучше об этом не вспоминать. Вспоминать страшно, думать о будущем страшно, так страшно, как будто всем телом чувствуешь, что нет его, этого будущего. Только стенка и могила. Почему тогда на все это пошел, лучше бы тогда было умереть, хоть от шальной пули, и не было бы ничего этого. А ведь верилось, что немцы пришли навсегда и он хорошо устроился, надежно и сытно. И служба не обременительная. Необременительной она была, пока он не попал на первый расстрел.

Борис застонал и повернул голову к окну. Севастополь. Русский город. А он здесь — словно крыса в углу. Еще вчера ему казалось, что рана — это спасение, что пока он здесь, под защитой белых стен, его не тронут. Но следователь пришел. Значит, уже все про него поняли, итальянец этот наговорил всякого. А может, кто нашелся, кто узнал Якубу, как тот при немцах в полиции служил. Или еще не все потеряно, может, не все узнают, поверят в невиновность? Может, еще есть шанс выкрутиться?

Якуба вспомнил, как этот следователь пришел вчера в форме в первый раз. Он вспомнил, как отвечал следователю, как дрожал голос, когда он отвечал на вопросы, как потел под одеялом, когда следователь медленно листал папку. «Будто мое дело читал…». А вдруг там уже приговор? Расстрел. Или виселица, как тем изменникам в 42-м… Борис закрыл глаза и сразу увидел себя как будто со стороны. Нет, не здесь, в госпитале, а там, в городе, еще при немцах. Как радостно улыбались они, когда он приносил им списки «неблагонадежных». Как благодарили за службу. А теперь эти же немцы бегут, а он… он остался. Как, как спастись теперь, как побороть этот жуткий животный страх? «Может, сознаться? Выдать кого-то?» Но кого? Большинство таких, как он, уже переловлены или сгинули. А если промолчит — вдруг поверят и отпустят? Вдруг поверят, что он «заблудился», что его «заставили»? Нет, в глубине души Якуба знал — не поверят. С оружием в руках взяли, в бою взяли. Взяли в компании с итальяшками и немчурой. Не за тем следователь приходил. Чего он хочет, почему задает странные вопросы. Эх, как бы знать чего-нибудь про этих немцев, про тот тайник или еще чего. Так ведь не доверяли немцы, не знаю я ничего, а следователь думает, что запираюсь!

Дверь в палату скрипнула, и Якуба резко обернулся, аж вскинулся на кровати, и сердце замерло. Но это только санитарка. Она даже не смотрит в его сторону. А он снова один. С дождем за окном, со своими мыслями, воспоминаниями, со своим страхом…

Когда Коган вместе с Сосновским вошел в палату к раненому итальянцу, то сразу, с первого же взгляда понял, что здесь простого разговора не будет. Куарта лежал, и его руки были за головой, пальцы вцепились в прутья спинки кровати. Глаза полыхнули злостью, и итальянец повернул голову, глядя в сторону окна. А ведь ненависть в его глазах пропала, показалось Когану. Сейчас скорее в них злость. И, что интересно, она не на нас обращена, а на себя самого. Кто виноват в том, что он попался, что его взяли, да еще живым? Сам виноват. Могли бы и мертвым взять, да только не стал он стрелять и не стал сам стреляться. Скорее всего, от боли он в тот момент плохо соображал, но сейчас-то о многом передумал. Например, о том, что солдаты, которые попали в плен вместе со своими подразделениями, попадают под действие Женевской конвенции. Они взяты в плен во время боя, они одеты в военную форму. Ну посидят в лагере, ну поработают на грязных тяжелых работах, а потом их все равно отпустят домой. А вот с ним такого не будет. Куарта — офицер, он умный малый, с образованием. Он хорошо понимает, что является не солдатом, не комбатантом, к которому применяются гуманитарные правила содержания и отношения, — он преступник, который, сняв форму, покушался на жизнь мирного населения. Взрыв порта, взрывы складов и хранилищ привели бы к гибели мирного населения. Безусловно! А это значит, что его может советский суд осудить по уголовной статье. Сможет он отсидеть в советской тюрьме большой срок? Неизвестно. Да и какой еще срок ему дадут? Может быть, он выйдет стариком оттуда и на родине станет никому не нужным, всеми забытым. Дождется его жена, будет она ждать его, скажем, двадцать лет? Узнает ли она вообще, что он жив и сидит в советской тюрьме? Скорее всего, на этом можно считать жизнь конченой. Но для чего, ради каких идеалов? Италия без дуче Муссолини не сможет жить? Жила до него, будет жить и после. И без величия нации, просто будет жить мирно и спокойно.

Глядя в сторону окна, Куарта слышал и даже немного видел боковым зрением, что советские офицеры пододвинули стулья и уселись рядом с его кроватью. Высокий, с тонкими чертами лица, с майорскими погонами, как и у черноволосого носатого следователя, небрежно закинул ногу на ногу и принялся барабанить пальцами по черной кожаной папке, которую положил на колени.

— Послушайте, Куарта, — неожиданно сказал высокий на прекрасном немецком. — Может быть, вы кончите играть спектакль, и мы займемся делом, результаты которого будут полезны обеим сторонам? Мы получим информацию, мы обезопасим город, порт и зону военно-морской базы. Вы