Тедди - Эмили Данли

Волк произнес «получим удовольствие», я ощутила покалывание сзади на шее, но остальное – «как только все закончится, мы тут же об этом забудем» – точно было неправдой. Если бы я поддалась ему, то думала бы об этом постоянно, мне было бы страшно и дурно. Осьминог навсегда поселился бы в моей груди; я представила, что мои внутренности – аквариум или, скажем, обломки корабля, ребра облеплены усоногими рачками, разрушающими кость. И даже почувствовала острую боль внутри – возможно, они уже были там, лепились ко мне своими щетинистыми усиками.

– И все равно, – ответила я. – Я верна своему мужу.

Или как минимум до ужаса боюсь того, что случится, если не буду ему верна, подумала я, но вслух не сказала.

Волк фыркнул:

– Дэвиду? Дэвид тебя не заслуживает. Ты должна носить шубы и пить шампанское со знаменитостями и президентами, а не ходить по пятам за этим бюрократишкой.

Естественно, с одной стороны, я была согласна с такой оценкой, но, с другой – мне хотелось заступиться за Дэвида, моего Дэвида, который хоть и критиковал меня, хоть и часто отсутствовал, но, как мне казалось, иногда все же нуждался в защите. Мой Дэвид, который робко попытался высмеять меня на первом свидании, и уже тогда я понимала, что он сделал это потому, что был уязвлен моим опозданием и тем, что не дотягивает до высокого положения моей семьи. В нем сидела обида: Дэвид рос в бедности, первый в семье поступил в колледж и прокладывал себе дорогу среди выпускников Лиги Плюща и чиновничьих отпрысков и добился успехов исключительно благодаря острому уму, а не дружбе с нужными людьми и подхалимству; если уж на то пошло, я бы сказала, что он продвинулся так далеко не благодаря своим личностным качествам, а вопреки им.

Были и другие обстоятельства: отец выпивал, мать ушла, когда Дэвид был еще малышом. Разные причины, по которым человек может стать таким, как Дэвид.

А теперь я поступила с ним непростительно, с моим бедным Дэвидом, который так переживал, что отнял у меня нечто ценное в нашу первую ночь, и решил, что единственным способом искупить вину будет предложение руки и сердца. Он так старался обо мне позаботиться, хоть со мной и сложно. Так старался меня полюбить, пусть это и не давалось ему легко, и чем я ему отплатила?

Теперь-то я знаю, что с самого начала недооценивала Дэвида, но в тот день в Новом крыле я представляла, как он в одиночестве сидит в консульстве США в Милане, потной рукой поправляет очки на носу, а другой листает скучную торговую документацию, пока в Риме его начальник, знаменитый актер, пытается соблазнить его жену. Я представила его робкую, искреннюю улыбку, когда он вернется домой в понедельник, как только я все исправлю, и в квартире его будет ждать лишь его прекрасная жена накануне своего дня рождения. Эту нежную, искреннюю улыбку я так жаждала увидеть – улыбку, которая появлялась на его лице время от времени, в последнее время все чаще, когда он возвращался из поездки или поздно приходил с работы, а я его встречала. Я представила его мягкие розовые уши и изумленное выражение лица, которое он иногда делал в дорогих ресторанах.

Однажды в «Золотом петухе» он случайно заказал к основному блюду десертное вино, а сомелье был слишком вежлив, чтобы переспросить, уверен ли он в своем выборе. Мы были с Барб и Джимом, и Барб рассмеялась и пошутила, что Дэвид – сладкоежка, и мне захотелось поцеловать его прямо там, в обеденном зале с красными обоями на старинной вилле кардинала, когда его щеки и уши порозовели от смущения и злости.

Я не выдержала и зарыдала.

– О господи, – произнес Волк и отпустил мои руки. – Ладно. Не трогаю.

Я не могла говорить. Фотография прожигала дыру у меня в сумке. Я представила, как от нее поднимается грибовидное облако; исходит зловещее фиолетовое сияние. Я схватила сумку со стола, где оставила до этого, достала фотографию и протянула ему. Я не знала, что еще делать, но больше не хотела, чтобы она принадлежала мне.

– И на что я смотрю? Романтично, конечно. Но зачем…

Я указала ему на лица, и Волк резко выдохнул через нос.

– Сукин сын.

До этого момента у меня еще теплилась надежда, что он взглянет на снимок и скажет: «Кто это?» или «Тут ничего нет». Когда я протянула ему фотографию, мне еще казалось возможным, что я раздула из мухи слона или вообще все придумала.

Я надеялась хотя бы на то, что он увидит фотографию и сразу поймет, что делать. Такой опытный политик и кинозвезда старой закалки наверняка не раз попадал в передряги. Мне хотелось, чтобы это стало его проблемой, чтобы он все исправил. Но Волк был расстроен, а значит, было из-за чего расстраиваться, более того, он был в гневе.

– Тедди, где ты ее взяла?

Он говорил медленно, как с ребенком или с человеком, который не слишком хорошо понимал язык.

– У фотографа, которого ты нанимал для вечеринки. Он снял нас в саду. Я заметила его, но ты уже ушел.

Последние слова прозвучали как обвинение – как и задумывалось.

– Но как она попала к тебе? Откуда у тебя фотография, которую сделал он?

Голос Волка звучал спокойно, но я понимала, что к чему. Он осторожничал, чтобы собрать информацию, решал, как отреагировать. В моей семье никто не повышал голоса, в этом не было нужды.

– Я проследила за ним до дома.

– Проследила? Одна ночью пошла домой к незнакомому мужчине? О чем ты думала?

Я терпеть не могла этот вопрос. Как будто я понимала, что делаю, прежде чем сделать это, а когда понимала – не то чтобы это хоть раз меня остановило. Бóльшую часть времени я не думала. Я убегала. Пряталась.

– Я пыталась все исправить, – ответила я. – И могу это сделать. Мы можем. Ему просто нужны деньги, тогда он отдаст негативы, мы их уничтожим, и все будет хорошо.

– И пока ты что-то там себе думала, – продолжил Волк, будто и не слышал моих слов, – тебе ни на секунду не пришло в голову, что, возможно – возможно, – преследуя этого человека, ты дала ему повод думать, что ему есть что продать? И что в ином случае проблемы вообще могло бы не быть?

Он тер переносицу. Мысль о том, что я сама усугубила ситуацию, действительно не приходила мне в голову, но теперь я думала только об этом: я сама себя подставила. А отсюда было недалеко и до мысли, что все плохое, что когда-либо со мной случалось, в той или иной мере было делом моих собственных рук, и маленькое осьминожье щупальце потянулось к моему сердцу.

Я помотала головой, из глаз тихо, медленно cкатилось несколько задержавшихся слезинок – я всегда плакала красиво, это был один из самых полезных моих талантов, – и Волк вздохнул. Стыдно признать, но именно на такую реакцию я и рассчитывала. На уступку; на осознание, что со мной можно и по-доброму, ведь я не стою того, чтобы тратить силы на мое убийство. Если бы я была рыбкой, он снял бы меня с крючка и отпустил обратно в озеро как слишком мелкий улов.

– Сколько он просит? – спросил Волк.

– Миллион, – сказала я.

– Вот сволочь! – выкрикнул Волк.

– Не долларов, – быстро уточнила я. – Лир.

– Боже правый, Тедди. Говори в долларах. Сколько это, две тысячи?

– Тысяча шестьсот.

– Ладно, терпимо. Не фонтан, но нормально. Такую сумму мы потянем. Так какой у тебя план? Встретишься с ним, отдашь деньги, а он тебе негативы? А откуда тебе знать, что он не сделал еще копии?

Я снова покачала головой.

– Ты этого не знаешь, – ответил он за меня. Теперь он выглядел почти довольным, и я видела в загорелом актере политика, задиру, мужчину, на которого я рассчитывала, мужчину, который энергично возьмется за дело и объяснит, как действовать.

– Ты сильная женщина, Тедди, – сказал он, его голос снова звучал успокаивающе. – Ты справишься.

Я хотела, чтобы справился он, но по тому, как прозвучали его слова, решила, что, может, он и прав. Может, у меня действительно получится сохранить спокойствие и все