Тедди - Эмили Данли

Я попросила ее уйти, а она спросила про деньги, и я поняла, что она имеет в виду свою обычную надбавку, которую я плачу за то, чтобы она меня не беспокоила, только вот рассчитываться мне было нечем. Я сидела за кухонным столом, подперев руками пульсирующую болью голову, и ответила, что заплачу позже, мысленно добавив Терезу в пополняющийся список людей, которым должна. Как только за ней закрылась – а точнее хлопнула – входная дверь, я отыскала спрятанную в буфете пачку сигарет и закурила. Дэвид не выносил курящих людей, ему претил запах сигарет, но в тех обстоятельствах это едва ли было наибольшей из моих проблем.

Конечно, я понимала, что нужно рассказать о фотографии Волку, попросить его о помощи. Но в то утро я несколько часов пыталась придумать другой выход. Не хотелось выглядеть слабой и ничтожной в его глазах; я желала сама распоряжаться своей судьбой.

Июльские деньги я потратила, но, может, удастся занять их у одного или нескольких знакомых и отдать Мауро. Однако тогда я останусь без содержания в следующем месяце, если расплачусь по долгам.

Становилось дурно от одной мысли об этом – как все устроить, как продержаться целый месяц так, чтобы никто не заметил, что у меня почти ничего не осталось. Если заметят, я не успею и глазом моргнуть, как все узнают о нашем с послом снимке, а оттуда рукой подать до моего полного краха. Я могла бы сказать Анне и женам сотрудников, что сама делаю себе прически, потому что мне это нравится или потому что у меня нет времени на салоны. Можно не ходить на бранчи, ссылаясь на то, что слежу за фигурой.

Можно было бы занять у Анны или Китти и как-нибудь расплатиться с ними, когда наконец получу месячное содержание. Может, когда это произойдет, я сумею отдать определенную сумму так, чтобы Дэвид об этом не узнал. Может, что-то еще изменится и мои дела наладятся. Может, завтра случится чудо, нужно только продержаться еще пару часов, или день, или неделю. Из-за такого образа мышления я, наверное, и прожила до тридцати четырех лет, даже близко не подобравшись к алтарю, пока наконец не встретила такого решительного человека, как Дэвид.

На секунду я задумалась: может, заранее попросить Дэвида выдать мне денег за следующий месяц? Будет ужасно страшно, и, возможно, он откажет, а в лучшем случае вздохнет и скажет, что я избалована, несерьезна и «вообще, что будет дальше, Тедди, ведь хоть ты и воспитывалась в такой семье, но должна понимать, что деньги не растут на деревьях», но, по крайней мере, так он подумает, что я сильно потратилась по глупости, а не потому, что у меня серьезные проблемы. Если сперва попросить у родственников, они начнут копать, тянуть за ниточки, и тогда столь уязвимое плетение моей полноценной жизни, ее тонкое кружево, полностью распустится. Все, даже презрение Дэвида, лучше, чем обратиться к маме или дяде Хэлу. Если снимок попадет в бульварную прессу и в газеты, хуже ничего уже не будет.

Я докурила еще одну сигарету и какое-то время просидела, подперев голову руками, не думая ни о чем конкретном, слишком уж многое навалилось, а потом, поскольку ничего другого не оставалось, начала готовиться к новому дню.

Если можно так сказать: мыться не стала, только приняла одну тонизирующую таблетку, запила чуть теплой водой из стакана для зубных щеток и оделась.

Нашла в шкафу подходящий наряд для посольства, ведь в конечном счете куда еще мне было идти, надо было поймать Волка в его логове, застать одного в кабинете в субботу, ведь он любит тишину и покой. Я остановилась на синем платье – том, в котором была на Капри и которое Дэвид по незнанию предлагал надеть на наш первый прием в резиденции. Для приема оно не подходило, но вообще смотрелось на мне хорошо, а сегодня именно это мне и было нужно. Я подобрала к нему сандалии и соломенную сумочку с Капри и решила, что с учетом всех обстоятельств выгляжу почти нормально.

Переложила обличающую фотографию из вчерашней кольчужной сумки (внезапно мне стало стыдно от того, какой броской и дорогой она была и какая крупная сумма из моего месячного содержания ушла на эту покупку) в соломенную. Решила, что так будет безопаснее, чем оставлять ее в другой сумке или прятать в квартире; так я, по крайней мере, буду знать, где она, даже если и придется весь день носить эту «алую букву» на себе. Пусть даже в сумочке, а не на груди.

А потом я отправилась пешком до посольства. Мне всегда нравилось гулять по Риму, разве что не на рассвете с непристойным снимком в сумке и нависшим над головой мечом. И не во вчерашнем платье с вечеринки с ноющими кровоточащими ногами. Ступни были ободраны и все еще саднили, но я ковыряла вздувшиеся мозоли, пока из них не потекла прозрачная жидкость, так что в сандалиях было уже не так больно. Время от времени ремешки впивались в поцарапанную кожу, но в сравнении с другими моими проблемами это было ерундой.

Когда я подошла к Палаццо Маргерита, морпехи пропустили меня внутрь, и я снова задумалась о том, что может случиться со мной и с Волком. Мы были в опасности, а охрана ничего и не подозревала.

В поисках Волка я сначала отправилась в здание канцелярии, но Джордж (а точнее, Джорджо), охранник в главном холле, сообщил, что он вышел. Я поблагодарила его и ответила, что подожду в своем кабинете в Новом крыле, но заметила, что Джордж читает газету, и у меня скрутило желудок: чтение газеты по утрам было священным ритуалом Дэвида, он не пропускал ни дня, и, как только в прессе напишут о скандале с моим участием, как только Мауро передумает мне помогать и отнесет снимок в Gente, Дэвид тут же обо всем узнает.

Джордж тряхнул газетой со звуком, напомнившим мне грозу или выстрел, и сказал:

– Тедди, погляди-ка!

Он раскрыл газетные листы, и я с упавшим сердцем обогнула стол, готовясь увидеть фотографию Мауро, на которой запечатлены я и посол. Мне не нужно было сверяться со снимком в сумке, чтобы вспомнить все в деталях, – эта картина стояла бы у меня перед глазами даже во сне, будь у меня время на нормальный сон.

Посол склонился ко мне. Моя голова откинута назад, глаза закрыты, словно в экстазе. Всего на секунду – ведь в реальности все было совсем по-другому, но едва ли мне кто-то поверит. Рука посла не поднялась выше середины моего бедра, поцелуй длился всего пару секунд, но, когда все увидят фотографию, это не будет иметь значения. Ведь «все было не так» – аргумент довольно слабый.

В газете Джорджа, однако, была напечатана всего лишь фотография дяди Хэла, стоящего на ступеньках Капитолия, а в статье рассказывалось о том, что сенатор Хантли выступает против решения президента Никсона о выводе войск из Вьетнама, называет это трусостью и заявляет, что, оказавшись на его месте, навел бы порядок: он не бросил бы отважных вьетнамцев и не позволил бы коммунистам решать их судьбу.

– А, – сказала я. – Дядя Хэл.

Сомневаюсь, что Хэла заботило то, что происходило с народом во Вьетнаме, но он никогда не упускал шанса привлечь к себе внимание и получить одобрение там, где это было возможно, даже если для этого понадобится замахнуться на президента – своего же однопартийца.

Дядя Хэл вел грязную игру и гордился этим. Однажды моя одноклассница сказала, что отец сказал ей, будто Хэл не может и шагу ступить, чтобы в кого-нибудь не плюнуть, и когда я спросила об этом Хэла, он рассмеялся.

Смеялся он и над Стромом Термондом, когда тот своим многочасовым выступлением тормозил принятие закона о гражданских правах в пятьдесят седьмом. «Вот болван, что на уме, то и на языке», – сказал Хэл. Он никогда открыто не говорил, что думает по поводу расовой сегрегации, да и вообще чего-либо, но потом, когда закон приняли – хоть Хэл и тихо проголосовал против, – у пастора Карсона откуда-то появились новенькие часы, которые блестели на его руке, пока он рассказывал прихожанам Первой баптистской церкви, что конец близится, а главному редактору Dallas