Тедди - Эмили Данли

женой Дэвида и делать все, что от нее требуется. Рано вставать, следить за весом, принимать таблетки. Если выберусь из этой передряги, до конца жизни буду уезжать с вечеринок рано. Буду носить свитеры даже при сорока градусах в тени.

– Ладно, – сказала я ему. – Миллион.

Я встала из-за стола, голова закружилась. Последний раз я ела много часов назад, только пила «Амаро», и почти весь он оказался в унитазе в грязной ванной комнате с зеленой плиткой.

– Кто они? – спросила я, указав на обнаженных женщин на стенах. Хотела спросить раньше, но забыла.

– Они? – Кажется, мой вопрос его удивил. – Ах, le mie signore[18]. Просто модели, – ответил он после некоторой паузы, – натурщицы. – А потом добавил: – Вы знаете, я снимаю не только кинозвезд, но это помогает оплачивать счета.

– Пока не прославитесь как фотограф, – сказала я, и это прозвучало настолько жестоко, насколько задумывалось.

Он лишь пожал плечами.

– Вроде того. Вы вернетесь с деньгами в воскресенье? Вечером. Часов в девять.

– Я приду.

Мауро проводил меня до двери, на всякий случай дал листок с адресом и номер телефона, на который, как он сказал, можно позвонить и оставить сообщение, чтобы с ним связаться. В квартире телефона не было, но он не стал объяснять, кому принадлежал номер. Еще он вручил мне фотографию.

– Оставьте себе, – сказал он. – На память.

Спускаясь по лестнице в подъезде, я дрожала, мне все еще было дурно от мрачной красной комнаты, запаха серы и рвотных позывов.

Поначалу прохладный уличный воздух успокоил меня, и я жадно вдохнула запах выхлопов от выныривающих из-за угла грузовиков доставки. Прислушалась к пению птиц. Но потом вспомнила, что и то и другое значило, что близится утро, и на улице уже начинало светать. Я не спала всю ночь, нужно было вымыться, а в такие ранние часы такси не ездят, поэтому пришлось проделать весь путь до нашей квартирки в Трастевере пешком. На этот раз я вынуждена была идти в туфлях, потому что на улицах уже появлялись люди, и кто-нибудь мог увидеть меня босиком. Достаточно и того, что я во вчерашнем платье с пятнами от пота, пахну серой и куревом. Прохожие не будут знать моей истории, но поймут, что я не была дома. Сделают разные выводы о том, что это может значить, и все они будут скверными.

Я остановилась выкурить еще одну сигарету у мясного рынка вниз по улице Мауро, встала на выступающую брусчатку, чтобы не угодить в красные вонючие лужи, натекшие от лотков, когда мясники поливали их водой. В ожидании добавки омерзительно жужжали мухи. Дым обжигал горло, и я кашляла, но продолжала затягиваться, пока не скурила сигарету до фильтра.

Я прошла мимо Тестаччо, знаменитой горы черепков; мимо развалин портика Эмилия – разрушающихся древних арок, напоминающих грудную клетку огромного динозавра, оставшуюся лежать в центре современного Рима; мимо старых стен, которые когда-то служили границей города и были укреплены в шестнадцатом веке папой Павлом III, тем самым, который нанял Микеланджело закончить роспись Сикстинской капеллы и сделал его главным архитектором собора Святого Петра. Я шла пешком до самого дома, лишь раз остановившись у пьяцца дель Эмпорио, чтобы еще раз опорожнить желудок, и прибыла на место ровно в тот момент, когда небо окрасилось в холодный синий, предшествующий восходу солнца.

У Сестрицы были духи, название которых вдохновлено этим утренним часом – или ночным, кто как видит, – «Синий час» от Guerlain. «Печальные фиалки» – так она описывала этот аромат и носила его, даже когда его почти сняли с производства и продавали только в Париже, потому что он напоминал ей о ночи, которую Сестрица провела после войны в усадьбе Во-ле-Виконт с парнями из Управления стратегических служб. Они украсили сады разрушенного замка белыми свечами в консервных банках и не спали всю ночь, опустошая винный погреб до самого рассвета. Сложно сказать, была ли это правда, ложь или что-то между. Дядя Хэл называл эти истории «Сестрицыны небылицы», пока она не исчезла, пока они с матерью совсем не перестали говорить о своей младшей сестре.

С тех пор я видела ее лишь раз, и только потому, что мама хотела преподать мне урок. Вот что может произойти. Вот чем все кончается, если не быть осторожной. Комната, пахнущая хлоркой и вонью изо рта, липкая поверхность карточного стола. Пустой взгляд Сестрицы, вяло отвисшая челюсть без зубов – моляры удаляют, объяснили врачи, чтобы предотвратить дальнейшее гниение.

В это время суток я всегда нервничала. Этот цвет означал: ты не там, где тебе положено, где-то бродишь, хотя должна быть дома, под одеялом. Он пробуждал во мне детский страх быть пойманной.

В квартире никого не было, и я знала, что Дэвид вернется лишь через пару дней, но все равно подумала: «Сейчас мне не поздоровится».

Свернув на нашу улицу в Трастевере, я, как и всегда, остановилась у подъезда, чтобы погладить Беппо. Мысленно отметила, что нужно будет принести ему тунца. Кто будет его кормить, если не я? Если я не достану деньги, Мауро продаст фотографию в Gente, ее опубликуют, потом снимок разлетится по американским изданиям, Дэвид меня бросит, у меня больше не будет ни работы, ни денег, и придется вернуться домой, и не знаю, что тогда сделают мама и дядя Хэл, но, похоже, в конце концов я неизбежно окажусь сидящей в той комнате рядом с Сестрицей.

Меня не было с шести вечера прошлого дня, но, когда я открыла дверь, квартира казалась пыльной, словно стояла опечатанная, с укрытой мебелью месяцы, а может и годы. Я вспомнила, как читала не то в National Geographic, не то в Reader's Digest о египетских захоронениях: обнаруживающие их исследователи говорили, что там сохранился воздух Древнего мира, воздух, которым никто не дышал со времен фараонов. Наша квартирка была наполнена им – запахом прежнего мира: мира, где я собиралась на вечеринку и красилась, где думала, что ночь пройдет легко и весело.

Я заставила себя почистить зубы и бросить грязное платье в кучу одежды на полу, прежде чем забралась в незаправленную постель. Хоть с этим я справилась. Я собиралась встать рано и заняться стиркой. Планировала посвятить уборке выходные перед приездом Дэвида.

Но, конечно же, забыла поставить будильник, хотя, в общем-то, это было и неважно. Даже если бы я вылизала все дочиста, повесила все платья на место в гардероб, аккуратно сложила ночные сорочки и погладила нижнее белье, это ничего бы не изменило. Я знала, Дэвид унюхает его, воздух в квартире, и поймет, что все изменилось.

Сейчас

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Погодите секунду, – просит Реджи и жестом останавливает меня.

Я повинуюсь. Стакан снова пуст, но я не спешу освежить напиток.

Артур Хильдебранд глядит на Реджи, качает седой головой и говорит:

– Эванс, пусть она расскажет. Не приставайте.

Хильдебранд откручивает крышку на бутылке и доливает мне бурбон.

– Добавить лед? – спрашивает он, и я киваю.

Арчи приносит с кухни пригоршню ледяных кубиков и бросает один, два, три мне в стакан, где они трескаются и шипят в янтарной жидкости.

– Продолжайте, Тедди, – говорит Артур Хильдебранд, и я продолжаю.

16. Трастевере, Людовизи

Суббота, 5 июля 1969 года

Спала я недолго; не уверена, что спала вообще. Но грохот кастрюль и сковородок в кухне – Тереза, я и забыла, что она придет подготовить все к приезду Дэвида, – разбудил меня около восьми, и я вышла к ней в ночной сорочке и попросила уйти. Дэвид еще не приехал, и срочно заниматься уборкой не было смысла, а мне хотелось побыть одной.

Тереза взглянула на меня и проворчала что-то на итальянском, но я не смогла разобрать либо потому, что слишком рано забросила уроки языка, либо, что вероятнее, потому что синьора Фаласка не научила меня отпускать уничижительные комментарии о ленивых шлюхах, которые нашептывала Тереза. Можно было не глядеться в зеркало – я и так знала, что по всему лицу у меня