Подарок на память - Линда Барлоу

Отдавая меня туда, мать обещала, разумеется, вскоре приехать и забрать меня с собой в Париж. Но прошел год, за ним другой, а Рина не приезжала.

Думаю, что сошла бы с ума, если бы не книги из нашей школьной библиотеки. Я читала запоем все, что попадалось мне в руки. В библиотеке было множество любовных романов девятнадцатого века, кое-какая приключенческая литература, потом собрания сочинений Александра Дюма, Шарлотты Бронте и Чарлза Диккенса…

На мысль о побеге меня натолкнул Диккенс. Его герои, казалось, жили в мире еще более жестоком и ужасном, чем тот, что окружал меня. Но все же им хватало ума выжить. Если Давид Копперфильд смог не покориться обстоятельствам, то почему не могу и я?

Мне исполнилось шестнадцать лет. Для этого возраста я была высокой девочкой. Однажды, ранним утром, я сбежала из пансиона, перекрасив в аптеке свои каштановые волосы в черный цвет — трюк, который проделывала Рина, когда нам нужно было улизнуть от кредиторов.

Итак, я покинула тот город.

Это было в 1969 году. Америка кишела тогда бездомными, бродягами и наркоманами. Автостопом я добралась до Вашингтона. Не знаю, почему мне захотелось именно в Вашингтон. Вполне возможно потому, что там жил президент Соединенных Штатов, а Джон Кеннеди был когда-то, хоть и недолго, любовником Рины.

Я обитала в среде хиппи и студентов, выступавших против войны во Вьетнаме. Я рисовала плакаты и выстаивала с ними в пикетах, готовила бобы и рис для длинноволосых парней, самопровозглашавших себя лидерами движения, и участвовала в маршах протеста. Признаюсь, сама я ко всему этому была довольно равнодушна: меня грела не вера в торжество справедливости, мне важно было ощущение сопричастности…

Блэкторн слегка коснулся руки Эйприл. Как бы стряхнув с себя задумчивость, она покачала головою и внимательно посмотрела ему в глаза. От того вечно иронизирующего, порою даже циничного Блэкторна не осталось и следа: он слушал ее как-то по-особенному — не столько сочувствуя, сколько сопереживая.

— …Но жизнь была непростой. Я жила на квартире с еще четырьмя девушками. Одежда моя износилась, ботинки просили каши, впрочем, как и брюхо, — временами я не могла наскрести даже на еду. Но в конце лета 1969-го все это не принималось мною в расчет: я любила. — Эйприл криво усмехнулась. — А любовь, как известно, заставляет тебя порхать мотыльком.

Стоял жаркий, душный августовский день. Я была одна в квартире и ждала своего парня. Мы встретились две недели назад на антивоенной демонстрации. Ему на днях исполнилось двадцать, а я соврала, что мне восемнадцать. Парня звали Мигель. Мне нравилась его манера говорить, смотреть, улыбаться… Сам он был из Мехико и плохо владел английским, но это, конечно же, не имело никакого значения.

У Мигеля были очень карие и очень задушевные глаза. Иногда их взгляд становился тяжелым; в такие минуты мне хотелось заглянуть в его, должно быть, тяжелое, непростое прошлое.

О себе Мигель никогда ничего не рассказывал, говорил только, что беден, но честен.

В тот день мы собирались пойти с ним в игровой центр. Ему хотелось посмотреть авиатренажер. Он мечтал научиться когда-нибудь летать…

Эйприл нервно поежилась. Рассказывая эту историю, она уже представила себе несколько ярких и неприятных сцен, о которых еще предстояло поведать. Ей не хотелось продолжать, но она знала, что будет рассказывать дальше. И дело было не в Робе Блэкторне, а в том, что все с ней случившееся — часть ее прошлого, и от него никуда не денешься.

— Наконец-таки Мигель позвонил в дверь. Я впустила его и предложила стакан коки… Он безумно мне нравился! Сильно загорелая кожа, черные длинные вьющиеся волосы, телосложение героев Эллады. Все в нем приводило меня в восторг; даже поношенные джинсы и выцветшая футболка казались чем-то восхитительным и неземным.

Я показала Мигелю квартиру и, помню, очень ее стыдилась. Меня смущало то, что мы одни. Между нами еще ничего не было: целовались однажды — и только. Я тогда вообще была девственницей.

В свою спальню я его не повела, а лишь показала с порога. Мигель взглянул на две узкие кровати в тесной комнатушке и отхлебнул глоток коки.

Мне надо было зайти в душ, и я оставила Мигеля в холле. Когда я вышла, он схватил меня и стал бешено целовать.

Дальше, помню, он подхватил меня на руки и понес в спальню. Я знала, что должна бы сопротивляться, но все было так возбуждающе и так романтично…

Блэкторн сжал руку Эйприл, но она этого даже не заметила.

— Мигель перепутал мою кровать с кроватью Джулии, моей соседки, но я не подумала его поправить. Положив меня на кровать, он лег сверху. Я почувствовала всю тяжесть, всю силу его тела и попыталась приподняться, чтобы занять более удобную позицию. Я не смогла…

Не помню точно, в какой момент мое возбуждение вдруг начало перерастать в страх. Вероятно, это произошло потому, что за все время Мигель не произнес ни слова. Он расстегнул на мне блузку и, отшвырнув ее в сторону, стал ласкать мою грудь, но в его прикосновениях не было страсти, не было желания. Мигель продолжал целовать меня, но это уже мало походило на поцелуй; казалось, он старается отвлечь мое внимание, старается удержать меня в этом положении.

В какое-то мгновение я почувствовала, как его руки вцепились мне в горло. «Быть может, он просто дурачится?» — подумала я. Но не тут-то было: хватка его была железной. Почувствовав, что задыхаюсь, я попыталась вырваться, но Мигель придавил мою грудь коленями, и, взглянув в его глаза, я увидела в них такое, от чего внутри у меня все оборвалось. Это уже не был умный, ласковый, загадочный Мигель. Это был убийца.

Я пыталась сбросить его, вырваться. Царапаясь, словно кошка, я вцепилась ему в волосы. В ушах у меня бешено стучала кровь, легким не хватало воздуха. А Мигель все больнее и больнее сжимал мне горло, голова у меня закружилась, я уже не могла ни соображать, ни дышать. Я почувствовала, что умираю…

— Господи, Эйприл! — неожиданно с чувством воскликнул Блэкторн. Он обнял ее, и Эйприл прильнула к его плечу, словно это была единственная точка опоры, способная удержать ее на нашей грешной земле. Эйприл не сопротивлялась, но и не смотрела на Роба. Она смотрела в свое прошлое…

…Свободной рукой Эйприл дотянулась до прикроватной тумбочки, на которой стоял стакан, лежали книги, письма от приятеля Джулии из Нью-Йорка и… что-то острое. Меркнущим сознанием она вспомнила, что Джулия всегда пользовалась серебряным ножиком для разрезания конвертов. Этот ножик Джулии подарила ее бабушка, сказав, что «леди никогда не рвут бумагу».

Теряя последние силы, Эйприл нащупала ножик, схватила его и, размахнувшись, всадила в спину Мигеля. Он застонал и мгновенно разжал пальцы. Эйприл ударила сто по лицу. Мигель скатился с нее и упал на пол.