Борис Годунов. Трагедия о добром царе - Вячеслав Козляков

Именно из «Нового летописца» мы узнаем имена тех, кто якобы заранее был посвящен в зловещие замыслы Бориса Годунова. Действовал, конечно, не сам правитель, а его «советницы» и прежде всего окольничий Андрей Клешнин. Обвинение уверено, что тот следовал воле Годунова, когда подговаривал Владимира Загряжского и Никифора Чепчугова убить царевича Дмитрия, но те отказались. Единственный из советников, Григорий Васильевич Годунов, ужаснулся — и немедленно оказался вне родственного круга: «к их совету не преста и плакася о том горко; они же ево к себе не призываху и ево чюжахусь». В процитированном известии «Нового летописца» перечислены почему-то только несостоявшиеся пособники Годунова, за исключением окольничего Андрея Клешнина. Однако у нас пока нет других подозреваемых в организации убийства царевича Дмитрия, поэтому разберемся хотя бы с ними. В. И. Корецкий и A. Л. Станиславский нашли несколько косвенных подтверждений этой версии. Они обратили внимание на то, что дворецкий Григорий Васильевич Годунов действительно оказался не у дел между 1590 и 1592 годами[329]. Имя Никифора Чепчугова в 1590-е годы исчезло из разрядных книг; изменения в служебной карьере коснулись и Загряжских, чей служебный статус был понижен[330]. Чепчуговы и Загряжские оказались на воеводстве в дальних городах — Коле, Вологде, Устюге Великом[331], что обычно было показателем опалы. Понятно, что винить они могли только Бориса Годунова. Но связано ли это с делом царевича Дмитрия или с другими обстоятельствами? В тогдашней системе покровительства эти люди были близки не к правителю царства, а к Романовым и Щелкаловым (Никифор Чепчугов был тестем дьяка Василия Щелкалова), чем и объясняются перипетии их карьер. Внимательный исследователь тех событий А. А. Зимин отказался однозначно интерпретировать близость Чепчуговых и Загряжских к патриарху Филарету. Но все равно остается неясным вопрос: почему этот рассказ, попавший в летопись почти сорок лет спустя, заслуживает больше доверия, чем официальное следственное дело 1591 года?

Из дворецкого Григория Васильевича Годунова действительно стремились сделать некий противовес Борису Годунову. Давал ли он к этому повод или так интерпретировали внутренние раздоры в роду Годуновых, неизвестно. Практически все Годуновы были обязаны своим возвышением правителю, поэтому наивно причислять кого-то из них к оппозиции. Похоже, что репутация единственного человека, который мог спорить с Борисом Годуновым, была у дворецкого Григория Годунова только в глазах иностранных наблюдателей. Собирая информацию об избирательном соборе 1598 года, литовский канцлер Лев Сапега привел целую «речь» Григория Годунова, якобы правдиво и бесстрашно говорившего о вине его родственника в смерти царевича Дмитрия. После этой речи мятежного дворецкого ждала будто бы судьба всех, кто когда-либо осмеливался выступать против Бориса. Однако в этой версии есть одна большая «неувязка»: достоверно известно, что дворецкий Григорий Годунов умер в конце 1597 года и, соответственно, никак не мог выступить на избирательном соборе.

Обвинители Бориса Годунова в «Новом летописце» стараются привести как можно больше примеров его злодейства: сначала якобы царевича Дмитрия стремились отравить; когда это не получилось, решили подослать убийц, но Загряжский и Чепчугов отказались. Тогда Андрей Клешнин нашел Михаила Битяговского, который и был отправлен Борисом Годуновым в Углич вместе с сыном и Никитой Качаловым (версия о родственных отношениях Битяговских и Качаловых, содержащаяся в «Повести, како отомсти», здесь не нашла своего отражения). Дальше они сговорились с мамкой царевича Марьей (на самом деле Василисой) Волоховой и ее сыном Данилкою (на самом деле Осипом; Данилою звали еще одного обвиняемого в убийстве царевича, Третьякова, упомянутого в «Угличском следственном деле»). «Сии же окаяннии, аки зверия ярости исполнении, течаху на крылцо, — пишет автор «Нового летописца». — Той же злодей Данилко Волохов прият его праведного за руку и рече ему: „Сие у тебя, государя, новое ожерелейцо?“ Он же ему отвеща и глаголя тихим гласом, и подня ему выю свою и рече ему: „Си есть старое ожерелие“. Оне же окаяннии свою, аки змия ужали жалом, кол ну ножем праведного по шее и не захвати ему гортани».

Трудно остаться беспристрастным, когда читаешь подобные строки. Но яркое художественное вйдение летописца все-таки не может подменить достоверного исторического свидетельства. Автор «Нового летописца» путается не только в именах предполагаемых убийц. Он так и не разобрался, какую роль играла во всем этом мамка царевича Василиса Волохова. Из «Угличского следственного дела» известно, что царевич умер у нее на руках. Возможно, что об этом знал и автор летописи. Свидетельство официального документа совпадает с рассказом летописца о том, что кормилица упала, пытаясь защитить царевича своим телом: «Сия же кормилица, видя пагубу государя его, паде на нем и нача кричати». Но, по материалам следствия, она спасала его от приступа падучей болезни, а по летописи ее сын оказывается участником убийства, бросившим свой нож и убежавшим. Эта деталь тоже не соответствует следственному делу, согласно которому Осипа Волохова не было на дворе во время гибели царевича. Ножи убийц вскоре были предоставлены следователям, только, как выяснилось, их прежде обмазали по приказу Нагих «курячьей» кровью, то есть явно пытались подтасовать доказательства. Кормилица не смогла защитить царевича Дмитрия: «Союжники же ево Данилко Битяговский, да Микитка Качалов начаша ее бити, едва живу оставиша, праведного же у ней отняше и заклаше аки агньца нескверна, юнца осмолетна». Летописцу неизвестно, кто из двух убийц нанес роковой удар. Он только знает, что младший Битяговский и Никита Качалов убежали от города «на дванадесят верст». За это время угличане расправились с другими «убойцами» — дьяком Михаилом Битяговским и его женой, которых «побиша камением». (На самом же деле жена дьяка Битяговского осталась жива, а ее свидетельства оказались одними из самых ценных при расследовании обстоятельств угличских событий.) Чуть позже, по словам «Нового летописца», такая же казнь постигла возвратившихся на место своего преступления Данилу Битяговского и Никиту Качалова. Всего было убито около двенадцати человек, обвиненных в смерти царевича; их тела были брошены «в яму псом на снедение»[332].

Обвинения в адрес Данилы Битяговского и Никиты Качалова повторяются и в других источниках. Автор «Пискаревского летописца», например, писал: «Искони ненавистьник, враг роду христианскому и убийца человеком, злый раб и сластодержитель мира сего, Борис Годунов, мнитца быти безсмертен и повелевает убити господина своего благороднаго царевича Дмитрея Ивановича Углецкого с советники своими Данилку Битеговского да Никитке Качалову. И оне же, изыскав время душегубству своему, и заклаша ножем благороднаго и безгрешнаго младенца царевича Дмитрея. И восташа народ мног, и убиша Данилка и с отцом Михаилом, и Никитку»[333]. На первый взгляд еще одно несомненное подтверждение обвинений Борису Годунову. Однако годуновские «советники» были… сверстниками «младенца» Дмитрия, поэтому доверия к известию «Пискаревского летописца» немного. Автор летописи передавал то, о чем говорили многие, обвиняя Битяговского и Качалова. Со временем деталь о возрасте «убийц» оказалась не столь важна. Цель таких известий одна — указать на злодейство Бориса Годунова, хотя никаких определенных доказательств связи правителя царства с теми, кого молва обвиняла в преступлении, так никогда и не появилось.