Горькое лекарство - Сара Парецки

Она сняла пенсне, положила рядом с проспектом и продолжала:

– Проблема Бургойна очевидна и красноречива. Вот почему он не хочет показывать мне свои записи. Но почему он их просто-напросто не выбросил? Ведь машинописный отчет носит пояснительный характер, но не указывает на явное небрежение при уходе за больной.

– Лотти, это тебе видно, но не нам. О чем ты говоришь? – спросил Макс с неистребимым венским акцентом. Он взял бумаги и углубился в них.

– В машинописном тексте разъясняется, что Консуэло поступила незапланированно, ургентно, не будучи амбулаторной больной. У нее начались роды, она была в коматозном состоянии. Ей сделали массивную инъекцию глюкозы, чтобы восстановить уровень сахара в крови и поднять давление... Там же говорится, что применили ритодрин, дабы замедлить роды. Затем перед ними встала проблема: могли ли они вообще остановить роды, не подвергнув Консуэло риску летального исхода? И решили идти напролом – приняли ребенка. Но Консуэло все равно скончалась из-за серьезнейшего общего осложнения как беременности, так и родов... А Бургойн в своих записках в значительной степени рисует другую картину.

– Да, я вижу. – Левенталь оторвался от чтения записок Питера. – Бургойн детализирует всю ситуацию. Буквально расшифровывает.

Я чуть не заорала от нетерпения:

– Ну так расшифруйте и мне! Вместо этого Лотти спросила:

– В каком часу вы приехали в клинику?

– Ох, трудно вспомнить, уже ведь месяц прошел.

– Но ты же детектив, то есть хорошо натренированный наблюдатель. Думай. Думай.

Закрыв глаза, я вспомнила жаркий день, фабрику красителей...

– Так. Мы приехали на фабрику в час. Фабиано была назначена беседа на час. А примерно через пятнадцать минут у Консуэло начались схватки. Четверть часа отняла у меня беготня по фабрике: куда везти Консуэло? Еще четверть часа ушло на езду в госпиталь. Стало быть, приехали туда без пятнадцати два.

– Теперь посмотрите! Только в три они вспомнили о вызове Эберкромби, – сказал Макс. – Так что сидели добрый час сложа руки, ничего не предпринимая для спасения Консуэло.

– Ну да! Когда я препиралась с этой негодяйкой в приемном покое, они и не думали лечить Консуэло! – воскликнула я. – Черт бы меня побрал, мне бы скандал тогда следовало закатить. Представляете, держали ее на каталке, судили-рядили, заниматься ею или нет...

– Дело не столько в этом, – поправила меня Лотти, – а в том, что они утверждают, будто давали ей ритодрин. Модное нынче средство, и уж, конечно, Эберкромби его применил бы, если бы оказался на месте. Но Бургойн в своих записках отмечает, что сделал инъекцию сульфата магния. Это может вызвать понижение давления, паралич дыхательного центра и сердечную недостаточность. Что и произошло в случае с Консуэло... Питер пишет, что сердце перестало биться, они приняли ребенка и реанимировали Консуэло. Увы, она перенесла столько шоков, что ночью сердце снова остановилось, и ничего сделать они больше не смогли...

Ее брови сдвинулись:

– Когда Малькольм туда приехал, он сразу же понял, в чем проблема. Впрочем, возможно, он не сразу узнал, что ей не давали ритодрин...

Голос Лотти прерывался, когда она старалась воссоздать картину происшествия. Винные полки ресторана вдруг сдвинулись и стали валиться на меня, я уцепилась за край стола.

– Нет, – громко сказала я. – Это невозможно.

– В чем дело, Вик? – Острые глаза Макса не упускали ни одного моего движения.

– Малькольм! Не стали бы они убивать его только с той целью, чтобы заткнуть рот, не дать возможности обнародовать все, что он там узнал. Нет!

– Довольно! – властно потребовала Лотти. – Сейчас не время для словоблудия. Да, они, конечно, допустили весьма серьезную ошибку. Но – убить человека? Причем таким зверским способом?! Так или иначе, когда мы с ним говорили, он сказал, что в «Дружбе» употребили нужное лекарство. А может, он просто не знал. Или разузнал позже у медсестер. Возможно, именно это и хотел перепроверить, прежде чем изложить дело мне. Но вот что мне непонятно: где был этот Эберкромби? Бургойн пишет, что неоднократно звонил ему, но он так и не явился.

– Я думаю, можно было бы поискать в его офисе, – предположила я. – Посмотреть, нет ли чего-либо, проясняющего ситуацию, каких-нибудь записей...

– Не думаю, что это необходимо предпринимать. – Макс все еще изучал проспект. – Давайте рассуждать логично. Здесь утверждается, что Эберкромби в распоряжении госпиталя круглосуточно. Больше того, он – штатный сотрудник учреждения.

– Ну и что?

Макс усмехнулся:

– Вот где не обойтись без моего компетентного специального знания предмета. Вы, наверное, гадаете, зачем меня Лотти сюда привезла. Говорите себе, почему этот старый маразматик нарушает мои гениальные дедуктивные...

– Давайте ближе к делу, – не удержалась я.

Он посерьезнел.

– За последние десять лет женщины сменили возраст, в котором они предпочитают рожать детей. В основном образованные женщины. Они стараются оттянуть это как можно дольше, не то что раньше. О, образованные знают, что такое риск. И они желают попасть в тот роддом, где опытнейший эксперт окажет квалифицированную помощь при осложнениях.

Я подтвердила, что знаю таких женщин – мучаются: либо родить, либо новый автомобиль купить...

– И для того, – продолжал Макс, – чтобы успешно конкурировать в акушерской сфере, госпитали непременно обзаводятся патологическими отделениями с классными специалистами в штате. Также необходимо иметь новейшую родовспомогательную технику, сканирование зародышей, специализированные реанимации н так далее. Но чтобы все это окупалось, требуется ежегодное появление на свет в клинике около трех тысяч младенцев. – Он улыбнулся совершенно по-волчьи. – Вы об этом знаете? Это, так сказать, нижняя черта – красная кредитная линия. Меньше уже нельзя: мы же, дескать, не можем оказывать бесплатные услуги.

– Ясно, – сказала я.

Картина предстала передо мной с удручающей ясностью, за исключением деталей. Например, Фабиано, Дик и Дитер Монкфиш. Но и на этот счет у меня были кое-какие соображения.

– Стало быть, доктор Эберкромби – фантом, химера? – спросила я. – Они, что же, нанимают актеров позировать с зародышевыми мониторами?

– Нет, – рассудительно возразил Макс. – Уверен, что этот Эберкромби действительно существует. Но состоит ли он в штате госпиталя? «Дружба» расположена в весьма фешенебельном районе. Для нее не типичен прием родов, связанных с большим риском, как у Консуэло, например. Молоденькая, с неполноценным питанием и так далее. Если кто-нибудь из пациенток Бургойна оказывается в таком положении, ее непременно должен наблюдать и вести Эберкромби. Но какой прок платить четверть миллиона долларов в год человеку, чьи услуги требуются в лучшем случае раз в месяц?

Лотти нахмурилась.

– Но, Макс, они же истово рекламируют универсальные акушерские услуги. Ты знаешь, это так называемый третий уровень. Потому мы и посоветовали Кэрол направить Консуэло туда. Кэрол советовалась также с Сидом Хэтчером, он-то со всей рекламой знаком, даже на каком-то совещании у них был. И тоже порекомендовал «Дружбу».

– Значит, если Эберкромби не числится у них на постоянной работе, они и рекламы такой не имеют права давать? – скептически высказалась я. – Правдивость рекламы – закон.

Лотти напряженно подалась вперед.

– Власти штата должны сами убедиться во всем и выдать лицензию-сертификат. Я знаю, мы это уже проходили в «Бет Изрейэль». Явились чиновники, дотошно обследовали оборудование, препараты. Все. Все, все...

Я осушила бокал. Густое терпкое вино согрело меня, немного ударило в голову. А ведь мне не хватало именно теплоты и покоя при столкновении с сегодняшними гадостями жизни.

– Если сюда подскочит Мюррей, у него найдутся ответы на все вопросы. – Я выразительно потерла пальцем о палец – символ славного города Чикаго.

– Не поняла, – созналась Лотти.

– Подкуп, – доброжелательно объяснил Макс. – А еще это называется так: отстегнуть «бабки» кому-либо.

– Взятки? – отозвалась Лотти. – Нет, этого не может быть! Уж только не Филиппа. Ты ее помнишь, Макс? Теперь она чиновница.

– Но ведь она в департаменте не одна, – сказала я. – Хм, чиновница. Есть у нее босс, занимается общими вопросами, регулированием здравоохранения и тому подобным. И есть у нее молодой коллега, этакий наглец, бражничающий с этим боссом каждый божий день. Нам надо установить, не на казенные ли денежки они гуляют. И все ляжет на свое место.

– Не шути так, Вик, я этого не люблю. Ты же о жизни людей говоришь, о Консуэло и ее ребенке. И сколько еще таких! А ты намекаешь, что больница и государственные служащие заботятся только о том, как бы карманы себе набить... Это уже не шутка.

Макс положил ладонь на руку Лотти:

– Вот почему я тебя люблю, Лоттхен. Пережить такую ужасную войну, быть врачом тридцать лет и невинности не лишиться...