Горькое лекарство - Сара Парецки

– Здесь есть все. Часовое промедление с началом лечения. Скорее всего они приступили к инъекциям сульфата магния лишь после того, как ты, Вик, предупредила, что к ним едет Малькольм... А он пишет: ему сказали, что давали ей ритодрин... Он мне это и по телефону говорил. Но Малькольм приехал туда вскоре после первой остановки сердца. Его беспокоило, чем это вызвано... И вот, уже возвратясь в «Бет Изрейэль», он позвонил главной медсестре и добился от нее истины: сестра была так озабочена состоянием Консуэло, что не могла ни отпереться, ни смолчать... Наоборот. Эберкромби приехал сразу же вслед за Малькольмом. В шесть.

– Эберкромби? – насторожился Мюррей.

– О да. А вы не знаете? Он специалист в области патологических родов; «Дружба» рекламно возвещает, что он состоит в их штате. На самом же деле, Эберкромби занят также в одном из учебно-медицинских комплексов в Баррингтоне. А в «Дружбе» элементарно расписывается в получении денег после вызова...

Все некоторое время молчали. Я заставила себя очнуться, думать, открыть наконец глаза.

– У вас сейф есть? – спросила я Макса. Он кивнул. – Я буду лучше себя чувствовать, если все сведения окажутся под замком. Но сначала надо сделать фотокопии... Мюррей, сможешь изготовить 35-миллиметровые слайды отчета Малькольма и записок Бургойна?

– Так я и знал, – зловеще сказал он. – Это влетит в кругленькую сумму. Работа на сутки. А техническая возня! Ой-ой. У тебя шестьсот долларов есть, Варшавски?

Не было их у меня. И он это прекрасно знал. Но тут слово взял Макс.

– Мы используем нашу проекционную и сделаем слайды, мистер Райерсон.

Я поднялась.

– Спасибо, Макс. Я это никогда не забуду... Но пора и домой, слишком уж день затянулся. В голове пусто.

– Ты поедешь со мной, дорогая, – постановила Лотти. – Тебе нельзя вести машину. И мне не хочется, чтобы ты тащилась к своему пепелищу. Кроме того, взломщики могут полагать, что у тебя найдется еще что-нибудь разоблачительное. Мне будет легче, если ты останешься, у меня.

Вот уж никто не застрахован от гибели, если Лотти ведет машину, да еще ночью, но сама идея была неплоха. Мысль о мучительно одиноком вползании домой по лестнице не давала покоя. Мы подождали, пока Макс снимал фотокопии. У него в столе был крохотный сейф (хотя, по словам Макса, абсурдно противодействовать городской преступности), однако сегодня он сослужил хорошую службу.

Мюррей схватил копии с остервенением голодного волка, напавшего на овцу. Я с трудом удержалась от смеха, увидев его крайне разочарованную мину, когда он пытался что-либо понять в документах. Да уж, жаргон профессионалов кладет некомпетентных на обе лопатки...

– Вот черт, – сказал он. – Если бы вы с Лотти столько не распинались, что это – опасные для жизни документы, я бы сам ни за что не догадался. Но надеюсь, Варшавски знает, что делает. Да предъяви мне такие бумажонки, ни за что не поднимусь со скамьи подсудимых и не провозглашу трубно со слезой: «Судите меня. Это я убил Малькольма Треджьера».

– Ну а разве не благо взорвать эту петарду в газете «Стар» наряду с другими фактами? – гнусным голосом спросила я. – Да и вообще, я не уверена, что убил Питер. Не знаю кто.

Мюррей живо изобразил крайнее удивление:

– Как, ты еще не все выдумала?

Макс с наслаждением любовался нами, но Лотти сочла нашу перепалку непристойной. Она с трудом выставила нас за дверь, едва не забыв помахать Максу рукой на прощание.

В машине Лотти я вновь дала волю апатии. Если она избрала эту ночь специально для того, чтобы вмазаться в столб, уж мой-то страх ее никак не остановит. Мы молчали. Где-то в самой глубине подсознания я ощутила потребность Лотти в покое и комфорте. Да с ее знаниями и умением любая клиника предложила бы ей баснословный оклад. Но – нет. Свое мастерство она сделала досягаемым для любого, кто нуждался в ней.

Иногда, когда Лотти уж слишком меня разозлит, я упрекаю ее в приверженности сверхценным идеям. Она, видите ли, считает своим призванием спасение нашего мира. И я подозреваю, что ее цель – действительно очищение общества от зла, оздоровление человека. У меня, частного детектива, таких высоких идеалов нет. И я не только не считаю, что могу спасти мир, но всерьез полагаю: переделать человека нельзя. Кто я? Просто мусорщик, разгребаю кучи грязи; глядишь, кусочек мира и очистится... Или тут, или там. Взять того же Бургойна... Он знал, что виновен в смерти Консуэло. Был ли причиной тому метод лечения, который он применил, мне невдомек, я не настолько компетентна, чтобы судить с предельной точностью. Но вот работая в этой клинике, участвуя в бесстыдной рекламе неприменяемых методов, он создал ситуацию, которая привела к смерти...

В свое время он был хорошим врачом, весьма многообещающим. Это, кстати, было отмечено председателем корпорации, когда Бургойна приглашали на работу в «Дружбу». Вот, очевидно, по какой причине он сохранил свои записи о ходе болезни Консуэло – самобичевание. Он знал бы, что именно следовало предпринять, будь он таким врачом, как Лотти. Но у него духа не хватило признать свою некомпетентность в этом сложном случае, свою неправоту. А потом терзался в одиночестве не исповедуясь. Мистер Контрерас прав: Питер был слабаком.

Глава 31

Полночный демонстратор

Засыпая в благоухающей лавандой постели Лотти, я вспомнила о номере телефона, найденном в бумажнике Алана Хамфриса. Шатаясь, встала, набрала его. После пяти гудков я уже собиралась повесить трубку, как вдруг откликнулся заспанный женский голос.

– Извините, я звоню вам от Алана Хамфриса, – сказала я.

– Кого? – переспросила она. – Не знаю такого. – Она говорила с испанским акцентом, было слышно, как где-то в комнате настырно кричал младенец.

– Мне нужно поговорить с человеком, который помогал Алану Хамфрису.

Короткая пауза. Судя по звукам в трубке, женщина с кем-то тихо переговаривалась. Когда она опять заговорила, ее голос звучал тревожно и беспомощно.

– Он... Его сейчас здесь нет. Вам придется перезвонить позже.

Детские крики усилились. Внезапно в моей памяти ожили куски давнего разговора... «О, я теперь женатый человек, Варшавски... У меня прекрасная жена, прелестный ребенок...»

Неудивительно, что женщина чувствовала себя крайне встревоженной и беспомощной. Ангельская красота Серджио когда-то, очевидно, нокаутировала ее. Теперь ее муж такой важный человек, дома почти не бывает – дела, на короткой ноге с полицией, они постоянно его вызывают. Ну и большие деньги, которые он приносит в дом и о происхождении которых она и заикнуться не смеет!..

– А нельзя ли застать его дома завтра, миссис Родригез?

– О-о, не знаю, право... Я... Я думаю, что да. Повторите, от кого вы звоните?

– Алан Хамфрис.

Хорошо, что я не забыла положить трубку, а то так бы и свалилась в постель. Когда проснулась, солнце уже пробивалось сквозь гардины. Я почувствовала, что судорога отвращения опять сжала желудок. Питер Бургойн. Райское яблочко с виду, однако сгнившее внутри до кожуры. Но это Хамфрис, а не Питер вызвал Серджио, навел на квартиру Малькольма, организовал охоту на диктофон. Возможно, избиение Малькольма до смерти было финальным аккордом самого Серджио, не предусмотренным программой, не включенным в прейскурант всего предприятия.

Я схватила часы – половина восьмого. Рано звонить Роулйнгсу. Поднялась и прошла в кухню, где Лотти уже сидела за чашечкой кофе, просматривая свежий номер «Нью-Йорк таймс". Лотти никогда не делает зарядку, полагаясь на силу воли и строжайшую диету. Она уже позавтракала и вымыла посуду. Я нацедила чашечку себе и присела.

– Как себя чувствуешь? – справилась Лотти, отложив газету.

Я улыбнулась:

– Все о'кей. Правда, на душе не очень-то весело. Не люблю иметь дело с людьми, которые используют тебя ради корысти.

Она похлопала меня по руке.

– Ты – человек, Виктория. Разве это плохо?.. А теперь поделись планами на сегодня.

Я сделала легкую гримаску.

– Пока буду ждать. Узнаю, поедет ли Роулингс на конференцию. Да, кстати, можешь сделать для меня одно одолжение? Подержи Контрераса в больнице до субботы. Его дочь жаждет заполучить его к себе, вырвав из смертоносного города. А он упирается, как бык, не хочет и нервничает, боится, что доктора заставят. Я сказала, что забрала бы его к себе для присмотра, но не хочу то и дело дрожать: как бы в мое отсутствие он не сцепился с Серджио.

Она пообещала выполнить просьбу, взглянула на часы, охнула и заторопилась. Лотти всегда появляется в клинике до утреннего врачебного обхода.

Я несколько удрученно бродила по квартире. Я – гуманна? Я – человек? Наверное, она права, это не так уж и плохо. Будь я сама более покладистой, мне было бы легче относиться к людским слабостям. В принципе ее слова звучали шикарно, но сомнительно... Я поехала домой переодеться. В десять позвонила секретарь Макса, сказала, что для конференции все подготовлено.