Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

открыл дверь и торопливо вышел на лестницу, поднялся вверх, сошёл вниз. Мансура нигде не было. На тихой лестнице раздавались только шаги самого профессора и стояли лишь бронзовые амурчики, протягивающие пустые подсвечники.

Гульшагида тоже вышла на лестничную площадку, за ней последовала крайне удивлённая Фатихаттай.

– Что случилось, доченька Гульшагида? Что вы ищете здесь?

– Мансур приехал. Когда мы давеча выходили, он сидел вот тут, у батареи.

– И-и! – в крайнем изумлении протянула Фатихаттай. – Что же он не зашёл в дом? Куда девался?

– Не знаю, Фатихаттай.

И вдруг мозг Гульшагиды обожгла новая мысль: наверно, он не зашёл домой лишь потому, что она была здесь, ушёл, чтобы не видеть её.

– Ах, дитя, дитя! – всплеснула руками Фатихаттай. – Быть у порога родного дома и не зайти… Да что же это такое!

Быстро вернувшись в квартиру, она оделась и побежала вниз. Профессор, тяжело дыша и держась за сердце, поднимался наверх.

Фатихаттай подхватила его под руку. На помощь ей спустилась Гульшагида. В прихожей Абузар Гиреевич сел в кресло, опёрся о подлокотники. Гульшагида быстро достала из аптечки валокордин.

– Выпейте, Абузар Гиреевич!

– Спасибо, не беспокойтесь. – Он принял лекарство. Часы в зале певуче пробили семь.

Гульшагида стояла не раздеваясь. Ей не хотелось уходить, оставив профессора в таком состоянии. Наконец она сняла пальто, взяла профессора под руку.

– Идёмте, Абузар Гиреевич, прилягте.

Профессор не противился, медленно поднялся с места, и они вошли в зал. Здесь было темно. Гульшагида зажгла свет.

– Я лягу здесь, на диване, – сказал профессор, держась рукой за сердце. – Укройте меня пледом. Если можете, останьтесь здесь, вы сейчас очень нужны нам, – снова сказал он.

Дождавшись, когда профессор заснул, Гульшагида вышла на кухню.

– Один приехал или с этой, своей?.. – сразу же спросила Фатихаттай.

Гульшагида вздрогнула. Оказывается, вот чего она боялась больше всего.

– Мы видели только его… одного, – тихо ответила она и отвернулась к окну.

На улице всё ещё было темно, угадывалось, что лепит густой, мокрый снег: слышно было, как выл ветер. И в квартире холодно. У Гульшагиды совсем застыли руки. Она зажгла вторую конфорку газовой плиты, стала греть руки над голубым пламенем. «Вы сейчас очень нужны нам…» Почему Абузар Гиреевич сказал эти слова?

– Развелись, наверно, чует моё сердце, – сказала Фатихаттай, заваривая чай.

На глаза Гульшагиды почему-то набежали слёзы. Кого она жалела? Себя? Абузара Гиреевича с Мадиной-ханум? Мансура? Или ещё кого-то?.. «Развелись, наверно…» Ох и язык у этой Фатихаттай! Зачем она говорит эти слова? Чтобы утешить, обнадёжить Гульшагиду? Нет уж, пусть Фатихаттай не считает её такой бессовестной…

Наконец-то рассвело. Снаружи на подоконник сел сизый голубь, прижался в уголок. Как он согревается, бедняжка, в такую непогоду? Может быть, его напугала кошка и он покинул свой привычный укромный уголок? И вдруг, должно быть под впечатлением слов, сказанных Фатихаттай, Гульшагида представила себе, как где-то далеко-далеко на Севере осталась одинокая, покинутая Мансуром женщина. Гульшагида видела её сгорбленной от горя, похожей на этого страдающего от холода голубя.

А Фатихаттай помолчит-помолчит и опять удивлённо спросит:

– Да он ли это был? Хорошо ли вы разглядели, Гульшагида? Почему же он ушёл, если был у порога родного дома?

В зале упал стул. По-видимому, Мадина-ханум встала и идёт на кухню. Действительно, отворилась дверь, и показалась вытянутая вперёд рука.

– Правду ли он говорит?.. Ты, Гульшагида, тоже видела моего Мансура? – словно в бреду, спрашивала Мадина-ханум. – Он сидел в подъезде возле батареи?.. Да ведь в какую бы ночь-полночь ни приехал, у нас для него всегда открыта дверь.

– Давайте напою вас чаем, – ни на кого не глядя, предложила Фатихаттай. – У меня чай готов.

Когда они втроём вошли в зал, Абузар Гиреевич сидел на диване с опущенной головой, укрыв плечи пледом.

– Не убивайся так, друг мой, – сказала Мадина-ханум.

– Уж очень жаль… Опоздали на какие-то минуты… У него остались дети, жена…

Гульшагида, широко раскрыв глаза, смотрела на профессора. Она думала, что Абузар Гиреевич сокрушается о Мансуре, а оказывается, в его сердце нашлось место и для другого горя – он сожалеет об Исмагиле!

– Мы с Гульшагидой запоздали всего на несколько минут, – продолжал профессор. – Дорога была очень плоха… Теперь надо сообщить жене Исмагила. Не знаю уж, какими словами сказать…

Мадина-ханум опустилась рядом с мужем и тоже задумалась. Но у неё и своё горе хлестало через край. Сердцу женщины что может быть дороже дитяти? Ведь она давно привыкла к приёмышу Мансуру, как к своему родному детищу. Четыре года назад Мансур покинул отчий кров. Больше всех он обидел этим приёмную мать. Но именно она и жалела его больше всех на свете. Разумная природа щедро наделила женщин-матерей всепрощающим чувством к детям, наградила их великодушием, умением самозабвенно любить. И Мадина-ханум давно уже забыла, какое горе и обиду причинил ей Мансур своим неожиданным отъездом.

Ещё не встали из-за стола после завтрака, как в дверь постучали. Хотя они только и дожидались этого стука, все четверо вздрогнули, и все четверо, враз поднявшись на ноги, подумали, что это Мансур. Фатихаттай бегом кинулась открывать дверь, профессор – тоже, но успел сделать знак Гульшагиде, чтобы осталась возле Мадины-ханум.

Из прихожей уже доносился радостный голос Фатихаттай:

– Ах, Мансур, заждались тебя! Ну, здравствуй!.. Как доехал, сынок?.. И ты, доченька, здравствуй!..

Услышав слово «доченька», Гульшагида, не отдавая себе отчёта, быстро вошла в кабинет профессора и, вынув из висящей на стене рамки свою фотографию, сунула в карман.

От сильного волнения глаза Мадины-ханум совсем перестали видеть. Вытянув вперёд руку, она спросила:

– Гульшагида, где ты?

– Здесь, здесь, Мадина-апа, – отозвалась Гульшагида, выходя из кабинета.

– Пойдём поздороваемся.

Гульшагида взяла Мадину-ханум под руку, и они вышли в прихожую.

У порога, сняв шапку и держа на руках двух-трёхлетнюю девочку, стоял Мансур. Лицо, взгляд его были напряжёнными, словно он зашёл всего на минуту и не уверен был, стоило ли заходить. Он стал настоящим мужчиной: вытянулся, раздался в плечах, лицо обветренно, взгляд глубоко запавших глаз суров. Ребёнок, в меховой шубке и шапке похожий на маленького зверька, отчуждённо смотрел на всех, крепко держась ручонками за шею отца. Глазки у девочки голубые, но временами темнеют.

Когда прошли первые напряжённые минуты, вызвавшие у всех растерянность и смущение, Мансур опустил ребёнка на пол и, почтительно протянув обе руки, подошел к Мадине-ханум. Она дрожащими руками погладила его голову, лицо, поцеловала в лоб.

– Вот ведь, Мансур, дитя моё, и не вижу тебя толком, – дрожащим, виноватым голосом сказала она.

Мансур обнял её и поцеловал в глаза. Почувствовав, что Мадина-ханум слишком слаба, он