Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

знать меру своих сил. Молодому врачу полезно поработать в клинике. И если бы ты действовал лишь с этой целью, я не возражал бы. Но ты, Мансур, пускаешься в дальний жизненный путь, следуя за случайно встретившейся женщиной. Вот этого я не могу одобрить!

– Это не совсем так, дау-ати. Я не первый день знаю её.

– Она окончила наш институт?

– Нет, московский.

Профессор задумался.

– Ты её любишь? – спросил он, посмотрев прямо в глаза юноши.

Мансур спокойно покачал головой.

– Я не отношусь к ней как к женщине, она для меня верный товарищ, спутник.

– В твоём возрасте, Мансур, человек не может уйти от естественных чувств и желаний. Я не хочу вмешиваться в твои личные дела… Но у меня есть один вопрос: какие у вас отношения с Гульшагидой?

– Никаких, – ответил Мансур, но сердце его ёкнуло и на лице выступила краска.

– Гм… – пробурчал профессор, покачав головой. – Может быть, мы поговорим завтра? Сегодня тебе, кажется, не очень-то хочется разговаривать. Возможно, ты слишком разволновался. И мне, и твоей матери тоже надо собраться с мыслями.

– Утром я уезжаю, дау-ати.

– Так спешно?

– Да, уже куплены билеты на самолёт.

– А как отнеслись к этому в Министерстве здравоохранения? Им ведь не безразлично, где будет работать молодой врач.

– Обо всем уже договорились. Есть приказ.

– Значит, ты не вчера надумал поехать? Почему же не сказал нам, не посоветовался?

– Не хотелось беспокоить раньше времени.

– Гм… В таком случае, – профессор встал и развёл руками, – нам уже нечего сказать. – Абузар Гиреевич переложил на столе книги с одного места на другое, затем сделал по тесному кабинету два шага вперёд, два назад. – Ты не сказал нам даже имени этой девушки, не показал нам её. Как же это получается, Мансур?

– Я не виноват. Она сама не хочет встречи с вами.

– Почему?

– Вы её обидели.

– Я? Значит, я её знаю? Чем же я её обидел?

– Вы не пожелали присмотреться к ней на экзаменах, сказали, что из неё никогда не получится врач.

– И тогда она поехала сдавать в Москву?

– Она настойчива.

Абузар Гиреевич сел, постучал пальцами по столу. Затем откинулся к спинке стула и, глядя куда-то вверх, проговорил:

– Возможно, что и был такой случай. Я считаю, что в медицину должны приходить по призванию только одарённые люди, энтузиасты. Бесталанные и легкомысленные субъекты, если даже они заработали усидчивостью диплом, во всяком деле только тянут назад, вниз, как гири. В медицине они приносят неизмеримый вред. Врачи имеют дело с человеком, а у человека только одна жизнь. Загубить её легче всего, а вернуть – не в наших силах… Не исключено, что в отдельных случаях по отношению к тем или другим людям я несправедлив. Я не святой. Если осознаю, что ошибся, не посчитаю для себя зазорным извиниться.

Мансур поднял голову и впервые за время этой беседы прямо взглянул на отца.

– Если бы можно было этим всё исправить… Но вы просто не сможете загладить все тревоги, испытания и обиды, которые ей пришлось перетерпеть. Поэтому не думайте, что её нежелание прийти к нам в дом просто каприз или злопамятство. Нет, нет! Признайте за ней право в этом случае поступить, как она хочет…

– Постой, – торопливо сказал профессор, словно спеша закончить какую-то свою мысль. – Если я не ошибаюсь, ты хочешь загладить зло, которое я, возможно, невольно причинил этой девушке?

– Нет, дау-ати, я думаю, каждый отвечает только за себя.

* * *

Север встретил их злыми нескончаемыми метелями, сбивающими с ног ветрами, долгими, не знающими просвета ночами и… грандиозными стройками, преобразующими этот очень суровый край. Но Мансур был невесел. Необычайная радость, душевный подъём Ильмиры, вернувшейся в знакомый край, нисколько не улучшили его настроения. То и дело вспоминалась Гульшагида. Каждый раз, когда Мансур вспоминал о ней, в душе его возникало сложное чувство грусти, раскаяния, тоски; угнетало ещё какое-то неопределённое чувство, которому и названия-то нет.

В одну из таких тяжких минут Мансур стоял у замёрзшего окна. На улице, в кромешной тьме, бушевала метель. Казалось, будто какие-то существа целой стаей столпились у окна – воют, ревут, умоляя пустить их в дом. В такие минуты одиночество давило особенно сильно.

Правда, Ильмира в соседней комнате. Но Мансуру не хотелось видеть её, тем более делиться с ней чем-то заповедным, – должно быть, всё же где-то в мозгу засели слова дау-ани о коварстве женщин. Сложность их отношений была ещё и в том, что Ильмира не прибегала к легкомысленному кокетству, – в этом случае Мансур сразу же отвернулся бы от неё, сочтя её пустой, недостойной малейшего уважения. У Ильмиры достаточно было ума, чтобы держаться в известных рамках, и Мансур в какой-то мере стал привыкать к ней, чувствовал, что она входит в его жизнь неотделимой частицей. Без Ильмиры Север был бы совсем невыносим для Мансура.

Его душевное состояние было удивительно похоже на первые вешние воды: кажется, вот-вот побегут весёлыми ручейками, – ан нет, опять нагрянул мороз. В такие минуты ему хотелось пойти куда-нибудь на люди – в кино, театр или клуб, побыть в какой-либо интересной компании. Помедлив немного, он отошёл от окна, надел шубу и шапку-ушанку. Вышел на крыльцо. В тихие вечера отсюда хорошо были видны сияющие огни стройки, а сегодня – ни одной лампочки! В двух шагах ничего не разберёшь. Только вихрится снег, свистит ветер да нависла вокруг жуткая, непроницаемая мгла, – хоть глаз выколи, ничего не видно. Мансур невольно сделал шаг назад. Казалось, вот сейчас ветер подхватит его, сожмёт в своих холодных объятиях и, воя, скуля, как шурале, унесёт неведомо куда.

Мансур долго наблюдал за этой взбесившейся стихией. Но чувство страха, охватившее его в первую секунду, прошло. В душе родилось неизведанное чувство: захотелось с неудержимым, яростным торжеством закричать кому-то: «ого-го-го!!! Ты вызываешь меня на бой? Что ж, я готов!»

И он, отдавшись этому чувству, сошёл с крыльца. Но уже через несколько шагов перестал видеть дом и потерял направление. Закрыв лицо рукавицей, он сделал было ещё несколько шагов, но ветер сбил его с ног. Нет, он не позволит восторжествовать злому врагу! В каких-нибудь ста шагах больница, чуть подальше – корпуса строящегося гигантского завода. Чего бояться? Он громко, вызывающе захохотал и запел.

Ветер прижал его к какому-то забору. Холод уже начал ощупывать его ледяными пальцами. Мансур понял всем существом – ему ни в коем случае нельзя отрываться от забора. А то замёрзнешь, погибнешь. Он уже не кричал и не смеялся. Цепляясь за забор, он шаг за шагом продвигался