Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Больному, попавшему под трактор, ногу пришлось ампутировать…

Тяжёлый выдался день. Может быть, в будущем Мансуру придётся делать более сложные и ответственные операции, может быть, он станет известным учёным и знаменитым хирургом, но этот день, полный тревог и волнений, он не забудет никогда. Правда, сейчас он ещё не может дать оценку своей работе, не может сказать, что тут главное, решающее – его знание и умение или всего лишь инстинктивное понимание жестокой необходимости. Позднее к нему придут и удивление, и удовлетворённость сделанным, и тревога за исход операций. А сейчас он, уставший, но спокойный, сидел у изголовья Ильмиры и разглаживал упавшие на лоб, спутанные волосы девушки. Ильмира открыла глаза.

– Как ты себя чувствуешь?

Вместо ответа Ильмира взяла его руку и прижала к щеке.

* * *

После возвращения в свой посёлок жизнь вошла в прежнюю колею. Впрочем, это только внешне походило на старое. Теперь они, сами того не замечая, всё сильнее тянулись друг к другу и вечерами подолгу просиживали за столом, около лампы. Вместе читали новые книги, журналы, газеты. Когда удавалось «поймать» Казань, с удовольствием слушали родную татарскую музыку, татарские песни.

Мансур учился в русской школе и был воспитан на русской литературе и искусстве. По-татарски он умел только разговаривать, но не читал. В татарский театр и на татарские концерты ходил редко. Уступая просьбам Мадины-ханум, он иногда брал в руки татарские книги; его дау-ани любила татарскую литературу, и поэтому в доме было много книг на родном языке. Однако большинство из них были напечатаны старым, арабским шрифтом. Мансур однажды начал было изучать этот шрифт, но потом забросил и уж больше не принимался.

Всё же благодаря матери – она читала маленькому Мансуру вслух – в душу его глубоко запал Тукай, а его дау-ати любил рассказывать о том, как не раз лечил болезненного Тукая, какими красивыми и выразительными были глаза поэта. И всё же в ту пору Мансур не проникся настоящей, глубокой любовью к произведениям татарской литературы; прочитав одну-две страницы, ставил книгу на место, с тем чтобы долго не брать её в руки. Непонимание многих слов, замедленное чтение или чтение с заметным русским акцентом расхолаживали его, потому что, стоило ему начать читать вслух по-татарски, даже Фатихаттай принималась хохотать.

Но здесь, на далёком Севере, увидев среди книг Ильмиры томик Тукая, Мансур испытал уже иное, более глубокое и волнующее чувство. Ему вспомнилось детство, дау-ани, которая, закутавшись в тёплый пуховый платок, читала ему «Шурале», «Мияубике», «Таз», «Шакирды медресе», «Кисек-баш»[14]. Это были дорогие сердцу, вовеки незабываемые картины детства. На какой-то момент исчезло расстояние, и он словно вернулся в Казань, к себе домой. И потом тоска по дому заставляла его каждый вечер брать в руки томик Тукая. Стараясь правильно произносить татарские слова, он читал вслух. Иногда Ильмира, подперев руками маленький упрямый подбородок, внимательно слушала его, а иногда смеялась до упаду: «Перестань коверкать слова!» – и принималась читать сама. Ильмира окончила татарскую среднюю школу и хорошо владела родным языком, к тому же обладала и некоторой артистичностью, слушать её доставляло Мансуру большое удовольствие.

У Мансура с детства осталась хорошая привычка: постоянство в увлечениях. Если уж увлечётся чем-нибудь, не бросит на полдороге. Так получилось и с Тукаем. Он решил по-настоящему изучить Тукая, и, в конце концов, был изумлён великим талантом поэта, которого здесь, на Севере, «открыл» для себя. Самое главное – он понял обеднённость, неполноценность своей культуры, ибо не был приобщён по-настоящему к громадному духовному богатству своего народа. Талант Тукая показался ему таким же необъятным и могучим, как снежные северные просторы, раскинувшиеся от края посёлка на тысячи километров. Душа его озарилась поэзией Тукая, и грусть по родным краям стала как бы светлее, легче, чище. И что ещё удивляло его: с влюблённостью в Тукая ничуть не померкла его горячая любовь к русскому языку, русской литературе и музыке, наоборот, душа его как бы стала просторней, в ней стало больше места для прекрасного.

Рана Ильмиры довольно быстро зажила; но именно за это короткое время в сердцах молодых людей вспыхнула любовь. Через год они поженились. У них родилась дочь. По желанию Мансура её назвали Гульчечек.

Однажды, после вылета Ильмиры к очередному больному, Мансур, направляясь в больницу, обратил внимание на горизонт. Там зияла узкая полоска света. Остальная часть неба была затянута тяжёлой чёрной тучей. Эта плотная, мрачная туча, казалось, давила своей неимоверной тяжестью на полоску света. Светлая лента на глазах Мансура всё сужалась и сужалась, наконец совсем исчезла. На небе осталась только непроницаемо чёрная туча…

4

Долго они стучали, пока Фатихаттай открыла дверь. Лицо у неё было заспанное, глаза слипались, голова наспех повязана платком наизнанку. Она встретила, как всегда, ворчанием:

– Ни днём, ни ночью не знаешь покоя… Только-только задремала – опять громыхают… – Увидев смущённо стоявшую за спиной профессора Гульшагиду, растерянно пробормотала: – Никак и гостья вернулась… – И извиняющимся голосом продолжала: – Ладно, не обращайте внимания на болтовню сонной дурёхи. Заходи, доченька, заходи… Ну, заходите же, не держите дверь открытой, холоду напустите! – повысила она голос, видя, что те не торопятся войти в дом.

Абузар Гиреевич тяжело перешагнул через порог. За ним Гульшагида, тоже какая-то неуверенная. Фатихаттай сунула в дверную ручку вместо засова скалку и, принимая из рук Абузара Гиреевича пальто, предостерегающе сказала:

– Не шуми, пожалуйста, не разбуди Мадину.

Уже потому, что им пришлось долго стучать, Абузар Гиреевич и Гульшагида поняли, что Мансур ушёл неизвестно куда, не заглянув в родной дом, – иначе ни Мадина-ханум, ни Фатихаттай не спали бы. Заметив их недоумённые взгляды, Фатихаттай спросила:

– Что с вами? – и ещё раз, уже повнимательнее, посмотрела на профессора. Плечи его опущены, лицо печальное. Да и Гульшагида какая-то странная: губы вот-вот задрожат, она то расстегнёт пуговицы пальто, то снова застегнёт. Платок сполз с головы, еле держится, «Чем они так расстроены? Не иначе – кто-то умер в больнице», – догадалась Фатихаттай и, прошептав молитву, сложила ладони лодочкой, огладила ими подбородок сверху вниз.

– Где он? Неужели не зашёл? – дрожащим голосом спросил Абузар Гиреевич.

– Кто это – где? Кто не зашёл? – удивилась Фатихаттай.

– Я спрашиваю: где Мансур? – перебил её Абузар Гиреевич.

Фатихаттай замахала руками:

– Бог с тобой, Абузар! О каком Мансуре говоришь? Он же далеко на Севере. Ни телеграмм, ни писем не шлёт…

Абузар Гиреевич повернулся к Гульшагиде. Может, они и вправду видели сон наяву? Однако он тут же, выдернув скалку,