Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

с ней начало овладевать им, еще когда он решил идти на Ай-Петри, сразу же подумав, как хорошо, что нашелся повод увидеть ее сейчас же, вместо того чтобы дожидаться вечера. Правда, его беспокоила неуверенность, застанет ли он ее на пляже? А если и застанет, вдруг она будет не одна, а в окружении толпы поклонников? Как тогда он сумеет улучить момент, чтобы объяснить ей новую ситуацию, да так, чтобы не попасть в немилость? Теперь все сомнения исчезли, она была здесь, она была одна, хотя и знала, что он не должен был прийти, она была здесь для него и, кажется, радовалась его появлению. Торжество оттеснило все прочие чувства и мысли, он считал теперь ненужным сразу же ни с того ни с сего начинать неприятный разговор о своем вечернем предприятии, у него еще было в запасе время. Он повернул к ней свое лицо, на котором она могла прочесть выражение ничем не омраченного счастья.

— Выходит, твоя команда может обойтись без тебя?

Значит, она помнит, что у него было намечено на сегодняшнее утро. Это наполнило его удовлетворением и гордостью — она думала о нем, он занимал ее мысли, он был для нее не кто-нибудь, а возможно, уже «он», хотя знакомству их всего лишь три дня. Как относительно понятие времени! Три дня, целая вечность… Он уже не мог представить себе свою жизнь без этого нового содержания. Он не говорил себе «без нее», не настолько уж он был романтичен, однако ощущал, насколько изменилась его жизнь с тех пор, как она заняла в ней свое место. Удивительно, но за эти три дня изменилась не только его теперешняя жизнь; казалось, что вся его прошлая жизнь как-то подверглась влиянию этой встречи, что многие обстоятельства его прежней жизни стали выглядеть по-иному в свете этого знакомства.

— Нет, это я могу обойтись без нее.

«Скорее, чем без тебя», — хотелось ему добавить, но он удержался. Комплименты, ухажерство — это оружие таких бабников, как Юра, его товарища по спортивным забавам.

— А вчера у меня сложилось впечатление, что ты и без меня можешь легко обойтись.

Она сама начала легкую пикировку. Ее слова означали, что она выделяет его среди других. Это его порадовало, однако не добавило уверенности. Разве можно было сбрасывать со счета мужчин из ее санатория, не говоря уже о мужчинах Львова, откуда она приехала?

— Вчера и я так полагал.

Ну что ж, если тебе так нравится, подумал он, давай вести словесную игру.

— Значит, со вчерашнего дня произошли большие перемены?

А в самом деле, что же существенное изменилось со вчерашнего вечера?

Вчера он долго не мог уснуть. Такое с ним бывало и раньше после кино, если фильм взволновал его. Но теперь это было нечто совершенно иное, что же касается фильма, то он не мог бы даже рассказать его содержание. На протяжении всего сеанса он держал ее руку, он уже не помнил, как это случилось, что ее рука оказалась в его руке, он пожимал ее с нежностью и гладил другой рукой, склонял свою голову к ее голове и она склонялась ему навстречу, а когда он заметил, как легкий порыв ветерка — кино было на открытом воздухе — заставил ее поежиться, обнял за плечи и слегка прижал к себе, и она не противилась. И эта старая игра всех влюбленных, в которую, разве с незначительными изменениями, играют, наверное, с самого изобретения кинематографа, — он впервые играл с полной отдачей, — заполнила все его существо на все время сеанса, так что фильму он едва ли мог уделить внимание. После, когда он провожал ее до санатория и они некоторое время побродили по скудно освещенному парку и когда она наконец объявила, что ей пора уходить, а он пытался еще немного удержать ее, она сказала каким-то непонятным тоном: «Малым деткам спать пора». В этой фразе проскальзывала какая-то снисходительная интонация, и было ясно, что не себя, а именно его имела она в виду, говоря о малых детках, и он не мог отделаться от впечатления, что в чем-то не оправдал ее надежд, что-то сделал не так, он даже догадывался, что именно. Наверное, надо было поцеловать ее. Но он не мог побороть свою робость и поцеловать ее, ему казалось, что они еще недостаточно знают друг друга, что время еще не пришло для этого. Он долго не мог уснуть и все думал о ней, пытался представить себе дальнейшее, но все было так неопределенно, ему хотелось верить, что пришла его большая любовь, но что-то в нем еще сопротивлялось этому предположению. В конце концов он погрузился в какую-то сладостную дрему. А утром встал свежим и полным ожиданий, потому что на вечер было назначено свидание с ней, и этот вечер должен был все решить, в этот вечер он обязательно ее поцелует и заговорит с ней о своей любви.

Но вот после завтрака бумерангом явился Ай-Петри.

— Ах, в жизни все меняется. Изменения происходят непрерывно. В течение семи лет полностью обновляются все клетки человеческого тела. Это приблизительно две тысячи пятьсот дней. Значит, каждый день мы обновляемся на одну двухсполовиной тысячную.

— Ужас как умно. Но для меня чересчур научно.

— Пойдем купаться.

— Нет, мне так приятно, так тепло. Полежим еще немного.

Это «полежим» пронзило его, словно сладкой стрелой. Она говорит о них во множественном числе, как о некоем единстве. Его тело напряглось в каком-то доселе не изведанном чувстве восторга, наполнилось новыми силами, грудная клетка расширилась, легкие до отказа наполнились пряным, пропитанным морскими испарениями воздухом. При выдохе он сложил губы трубочкой и направил воздушную струю на ее тонкую шею, где скопились крошечные бисеринки пота.

— Ах, как славно, — сказала она, не шевелясь, не открывая глаз под круглыми темными стеклами очков, — Подуй еще раз.

Он снова глубоко вздохнул, сложил губы трубочкой и направил тонкую струю воздуха во впадинку между подбородком и шеей, где под тонкой, выделяющейся меньшим загаром кожей чуть заметно билась в равномерном ритме маленькая жилка. Затем осторожно и нежно подул в ухо, в губы, и всему этому она не противилась, и тогда он не удержался и провел тыльной стороной ладони по ее плечу, шее и щеке, но тут она стала защищаться, отвела его ладонь движением предплечья, однако движением не резким, скорее замедленным, очень мягким, в нем, пожалуй, заключалось не столько обороны, сколько приглашения к продолжению игры. Но ему эта игра стала вдруг невыносимой, он вскочил и, не приглашая ее, без единого слова