Далекие журавли - Доминик Иосифович Гольман

а потихоньку двигаешься вперед и выше, отвоевывая у темноты пространство. Вот ты уже опять поднялась над вершинами гор. Спасибо тебе.

Дальнейший свой путь Мартин решил соизмерять с движением луны. Посидит несколько минут, отдохнет, разглядит тропу, насколько хватает освещения, и делает рывок до границы тьмы, потом снова сидит, отдыхает. Так бросками он и двигался все дальше вперед.

Но луна в конце концов окончательно преодолела горный барьер и словно яркий уличный фонарь повисла в небе Мартин взбирался все выше и выше, а тропа с каждым шагом становилась все уже, не раз он терял ее и тогда возвращался назад, чтобы отыскать. Теперь он был уже не новичок, он чувствовал себя знатоком своего дела, он был настоящий следопыт, которому никого не надо расспрашивать о дороге. Он исполнился гордой уверенности, сознанием осуществленного замысла, и, хотя тропа становилась все круче, иногда Мартину приходилось карабкаться даже на четвереньках, он не унывал. Он был молод и силен, он был полон решимости доказать, что он настоящий мужчина.

После одного особенно крутого подъема, который пришлось преодолевать почти ползком на животе, он вдруг почувствовал под ногами ровную землю и увидел тянувшуюся вправо и влево широкую, черную, сверкающую в свете луны ленту проезжей дороги. Значит, он достиг кратчайшим путем того шоссе, которое многочисленными длинными зигзагами ведет от Ялты к горному перевалу. Отсюда можно идти по дороге, а можно для сокращения пути срезать по прямой несколько ее излучин.

Он взглянул на часы. Было без четверти три.

4

Вершину Ай-Петри лизал сильный ветер. Голое, постепенно снижающееся к северу плоскогорье отливало в лучах луны серебром, темные шрамы впадин делали его похожим на лунный ландшафт. На западе, совсем близко, тянулись к звездам зубцы знаменитой короны Ай-Петри, они возвышались массивно и грозно и выглядели вовсе не такими изящными, какими казались снизу. Вокруг ни малейшего признака присутствия чего-нибудь живого, только свист ветра где-то в невидимых трещинах скал. Внизу, с южной стороны, зияла какая-то всеобъемлющая пустота, темная и бесформенная, как космическое ничто, оттуда не доносилось ни привычного шелеста морского прибоя, ни потрескивания цикад.

Мартин стоял на небольшом возвышении посреди плоской покатой равнины и думал, что же ему делать дальше. Идти на запад, к короне, не имело смысла, попытка в темноте взобраться на ее зубцы — настоящее безумие. Кроме того, последний участок подъема стоил ему слишком больших усилий, он устал, тело было влажным от пота, и Мартина знобило на холодном пронизывающем ветру. Самым правильным было — найти какое-нибудь укрытие, где можно было бы спрятаться от ветра и отдохнуть. До восхода солнца оставалось еще много времени.

Ходить ночью по плоскогорью было небезопасно, известковая поверхность шероховата и ухабиста, угрожающе зияют темные расщелины, попробуй узнай, то ли перед тобой небольшое углубление, то ли бездонная пропасть. Наконец Мартин набрел на довольно развесистый куст с колючими ветвями и с небольшим углублением перед ним. Он снял рюкзак, вытащил одеяло, расстелил на каменистой земле и улегся, закутавшись в него с головой. Постепенно он согрелся, мышцы его расслабились. Вдруг сквозь дрему он услышал какой-то шорох за спиной. «Не хватало еще, чтобы ужалила змея», — подумал испуганно Мартин. Он знал, что в Крыму ядовитые змеи не водятся, но от этого сейчас ему почему-то легче не стало. Кроме того, если и не водятся здесь змеи, то водится достаточно другой ядовитой нечисти вроде тарантуолв и скорпионов. Однако Мартин преодолел испуг и, натянув одеяло поверх ушей, снова лег. Он и не заметил, как вскоре опять погрузился в глубокий сон.

Его разбудило стрекотание цикады, скорее это была не цикада, а обыкновенный скромный кузнечик. Звук был слабый и какой-то робкий, но Мартин проснулся сразу, сквозь тонкое одеяло лился свет, и он испугался, что проспал. Но нет, кузнечик разбудил его как раз вовремя — утренняя заря едва еще только занималась. Вокруг во все стороны расстилалась яйла, крымское плоскогорье. Моря отсюда не было видно, и Мартин пошел торопливым шагом, теперь уже не боясь проглядеть какую-нибудь пропасть, в гору по плавному уклону. Вскоре перед ним открылось далеко-далеко внизу, на глубине целого километра, необозримое выпуклое водное пространство.

Море было серым, таким же серым, как и небо над ним, но краски менялись на глазах, и через несколько минут над морским горизонтом уже можно было различить проблеск сияния, которое быстро увеличивалось, становилось все ярче, и Мартин вдруг почувствовал ступнями, всем своим телом, как вращается земля, как ее поверхность, это пустынное серое плоскогорье, на котором он стоит, стремительно летит навстречу солнцу, и встречный ветер засвистел у него в ушах. Предчувствие большого, отнюдь не повседневного зрелища наполнило все его существо. Он с нетерпением ждал его, единственного в своем роде и неповторимого, потому что если даже придется пережить все это зрелище еще раз, то все будет уже по-другому, другими будут краски, другими будут ветры, и он сам будет уже другим, и не будут такими же его ожидание и его взволнованность.

И вот оно началось! Небосвод на востоке, быстро светлея, стал серебристо-голубым, и вдруг тонкая красная черточка обозначилась над резко очерченным краем моря. Эта немного выпуклая черточка быстро утолщалась и вскоре стала сегментом. Красный, как кусок раскаленного железа в кузнечном горне, он разрастался с чуть ли не пугающей быстротой, превращаясь в полукружие, и его сочная, сияющая, пышущая силой краснота раскатила по серой, но с каждой секундой голубеющей пустыне моря длинный, переливающийся розовыми оттенками сказочный ковер.

Тем временем и краски земли становились все более сочными, граница между водой и землей там, далеко внизу, вырисовывалась все четче, крошечные белые кубики домов все резче выступали из своего зеленого обрамления, сосновый лес у подножия яйлы зацвел матовой зеленью и янтарной желтизной, и даже серым стеблям и сухим травинкам здесь, на плоскогорье, досталось кое-что от изобилия розовых лучей. Все это Мартин успел заметить, окинув округу быстрым цепким взглядом, и тут же снова обратился взором к восходящему светилу, чтобы не пропустить ничего значительного.

Он увидел, как полукруг все больше и больше приобретал сходство с кругом, урезанным снизу, как этот круг сделался почти полным и наконец совершенно полным — и тут наступило великое мгновение. Солнечный диск вырвался из-за прикрывавшей, как бы удерживающей его водной массы, которая, казалось, неохотно отпускала его от себя. На какой-то миг жидкий горизонт взгорбился, водная масса прицепилась к ускользающему раскаленному диску, словно бы солнце потащило за собой маленькую водяную гору. Но вдруг непрочная связь оборвалась, водяная гора, обессилев, отделилась от удаляющегося светила,