Дуэль. Всемирная история - Ричард Хоптон

Они сняли плащи и повязали головы платками, затем поклонились во все стороны и отсалютовали мечами, которые были очень длинными, широкими и небывало острыми. Каждый из бойцов имел рядом секунданта с большой палкой в руках, но не для того, чтобы отбивать удары, а чтобы следить за тем, как бы противная сторона не учинила какой-нибудь нечестности. Бой начался на палашах. Мавр получил первый укол выше груди, рана заметно кровоточила. Тогда зрители возрадовались и принялись чествовать Вуда, бросая множество шиллингов и крон, которые поднимал и забирал его секундант. Подобное показалось мне совершенно неверным, ибо надлежит сочувствовать тому, кто пострадал, особенно в том свете, что победителю отходит две трети сбора за состязание. Во втором раунде англичанин, Вуд, получил удар… такой силы, что от рубашки вмиг полетели клочья, но не только — противник выбил меч из его руки, а кроме того, срубил все пуговицы с одной стороны его штанов.

Затем они принялись друг за друга со шпагами и кинжалами, и Вуд нанес мавру страшную и сильно кровоточащую рану. Наверное, из-за нее, когда они набросились один на другого с «мечом и баклером», то есть, иными словами, с палашом и щитом, бедняга мавр пропустил такой ужасный удар, что уже не мог драться далее. Противник рубанул его от правого глаза вниз к подбородку и челюсти с такой силой, что слышно было, как лезвие проскрежетало по зубам. Тут же не только вся его рубашка спереди сделалась красной, но кровь залила все то место, где они сражались. Рана получилась толщиной в добрый большой палец руки, и я даже передать не могу, как кошмарно выглядела она на черном лице{289}.

Наслаждение, испытываемое зрителями от гнусного действа, очевидно, однако вкус к насилию не ограничивался только представителями низших прослоек общества с их примитивными нравами. Хотя и невозможно — как и обычно — с точностью определиться, больше или меньше дрались на дуэлях в эти годы, чем в предыдущие, вряд ли представляется разумным рассчитывать на снижение показателей дуэльной активности. Благородные господа из высших классов, подобно их отцам и дедам, по-прежнему считали само собой разумеющимся улаживать противоречия — по какому бы тривиальному поводу они ни возникали — в поединках, часто влекших за собой самые драматические последствия. В 1721 г. два молодых ирландца — Ричард Грэнтем и мистер Фицджералд — сошлись в бою в Темпл-Гарденс, в ходе которого Фицджералд получил сильнейшие увечья: «Рану, появившуюся в его животе, такую громадную, что в нее пролез бы и кулак человека, а также еще одну — в руку — и тоже страшную». Фицджералд, что и неудивительно, поединка не пережил. Как узнаем мы из источника, оба джентльмена до того были «самыми милейшими друзьями», а ссора возникла собственно из-за расхождения во мнениях по поводу правильности произношения всего одного греческого слова{290}.

Раздутые политические страсти того периода часто выливались в акты насилия: толпы сторонников вигов или тори редко колебались, без лишних раздумий бросаясь на противников. Мятежи, погромы, уничтожение частной собственности и отчаянные схватки между соперничающими фракциями были обычными явлениями на улицах Лондона. Политические раздоры, которые воспламеняли толпу, оказывали во многом сходное воздействие на дуэльные классы. Нельзя не помянуть в связи с этим печально знаменитый и характерный поединок эпохи, состоявшийся в ноябре 1712 г., смертельный бой герцога Хэмилтона и лорда Мохана, ставший столкновением между людьми из противоположных политических лагерей: одного из партии вигов, а другого — тори. Споры по поводу якобитов, крепкий коктейль из неустойчивой политической верности, династических и религиозных споров — все это становилось также причиной требовавшего немедленного выхода высокого накала страстей.

В 1716 г. — через год после памятного восстания в поддержку королей из дома Стюартов — молодой студент Дадли Райдер сам наблюдал, как разгорелась вражда из-за якобитского вопроса.

Поскольку был день рожденья Претендента [10 июня], промеж друзей решили украсить себя белыми розами и зелеными бантами в ознаменование даты. Улицы во множестве патрулировали солдаты, которые имели приказ отнимать все белые розы, какие только увидят… Они отобрали множество роз, вокруг чего разыгралось немало ссор. Особенно [отличился] один офицер, некий мистер Масгрэйв, который увидел одного джентльмена у «Грэйс-Инн» с белой розой. Он [офицер] отобрал у него розу, вследствие чего оба вытащили шпаги, и офицер ранил его [джентльмена с розой]…{291}

Позднее в том же году Райдер передавал слухи, которые донеслись до него в кафе о ссоре в Париже между сэром Сэмьюэлем Гартом и другим англичанином, оставшимся неназванным. Последний явно с провокационными целями предложил тост за «короля», имея в виду Иакова III Стюарта (то есть претендента на английский трон), в ответ на что Гарт тотчас же ударил его по лицу. Оба затем выхватили шпаги, но собравшиеся успели разнять их прежде, чем господа нанесли друг другу серьезный вред. Французские власти, однако, не нашли в происшествии ничего смешного и приказали отправить в Бастилию человека, провозгласившего тост за Иакова III{292}.

Описываемый период открывается для нас с 1700 г. слушаньем дела Джона Коуленда по обвинению в убийстве сэра Эндрю Слэннинга. Мы узнаем, что Коуленд, находясь в театре «Друри Лейн» в сопровождении друзей, — таких же бонвиванов, — затаил зло на Слэннинга, «который познакомился с оранжисткой». После спектакля Слэннинг с новой подружкой остались одни. Коуленд с компанией двинулся им вслед. Не пройдя и нескольких ярдов, Коуленд догнал пару и обнял за шею оранжистку, на что Слэннинг, заявляя, что дама его жена, попросил оставить домогательства. Коуленд, знавший, что Слэннинг женат на «женщине чести», уличил его во лжи. Оба выхватили мечи, однако вмешательство прохожих заставило молодых людей прекратить драку.

Слэннинг с подругой-оранжисткой и Коуленд с компанией оказались затем в «Роуз-Тэверн». Казалось бы, стороны примирились, а недоразумение между ними было улажено. Так или иначе, когда все они вместе поднимались наверх в трактир, чтобы выпить, Коуленд выхватил оружие и ударил им Слэннинга в живот. Тот рухнул с возгласом: «Убийца!» Коуленда схватили и разоружили, однако непоправимое уже случилось — сэр Эндрю скоро скончался.

Не могло возникнуть никаких сомнений в том, что налицо неспровоцированное нападение, повлекшее смерть человека, а потому неудивительно, что Коуленда обвинили в убийстве. На процессе у адвокатов Коуленда отсутствовала серьезная надежда на успешный розыгрыш карты «несчастного случая на дуэли», как и оказалось. В качестве вещественного доказательства фигурировал меч в крови на добрых пять дюймов (12–13 см). Присяжные признали Коуленда виновным в убийстве, его казнили на Тайберне[37], несмотря на все попытки добиться помилования. Случай Коуленда — история, которая никого ничему не учит, обычное дело в дуэльной практике, когда заносчивость, несдержанность и, что тоже вероятно, спиртное повлекли за собой умопомрачение и фатальный удар. Происшествие есть яркий пример того, какой результат получается, когда схватка никак не может подпадать под определение дуэли. Совершенное Коулендом было нападением с целью убийства, что не укрылось от внимания присяжных, как таковое его и расценивших{293}.

До сих пор у нас как-то отдельно не заходила речь о том, где именно сражались английские дуэлянты. В идеальном случае, как мы уже пронаблюдали, противоборствующие стороны договаривались о встрече в уединенных местечках — где-нибудь на полянке в лесу или рощице или же на пустоши. Происходило так потому, что дуэль являлась незаконным действием, к тому же никто не хотел вмешательства властей и срыва сведения счетов. В Лондоне выбор обычно падал на один из парков или на какой-то иной укромный уголок.

В 1685 г. герцог Грэфтон сошелся в поединке с Джеком Талботом в поле поблизости от селения Челси, тогда удаленного от Лондона на несколько миль. Другие отдавали предпочтение Ислингтон-Филдс, Саутгемптон-Филдс или Лестер-Филдс. В 1668 г. эрл Шрусбери пал от руки герцога Бакингема в Барнс-Элмс. Постепенно рост Лондона вынуждал дуэлянтов отправляться во все более дальние поездки по мере того, как пустоты во «внутреннем городе» застраивались. Саутгемптон-Филдс, например, по размерам равные современному Блумсбери, к концу восемнадцатого века стали слишком людными. К девятнадцатому столетию дуэлянты переместились в Баттерси, Чок-Фарм и Уимблдон-Коммон, что было вполне прогнозируемо[38].

Следующий ниже рассказ о поединке двух армейских офицеров в 1748 г. дает возможность почувствовать важность географии Лондона как своего рода фона, на котором разворачивались дуэльные драмы. Он позволяет представить себе, как выглядел город с его планом, зданиями и закоулками. Офицеры, о которых идет речь, Л… к и Д… н (Джон Доусон), пьянствуя ночью, не сошлись во взглядах по какому-то пустяковому предмету. Прежде оба считались близкими друзьями. Господин, идентифицируемый как П … к, согласился выступить в роли секунданта Л … ка. Под словом «баньо» в XVIII в. понимался бордель.