Аптека сердечных дел семьи Ботеро - Ли Сонён

досадно, что в свои восемнадцать она уже жена и мать. Да что там – на душе было мерзко, как будто ей в руки сунули вонючую тряпку и велели таскать ее с собой всю жизнь.

Когда дочь наконец-то смогла самостоятельно есть и перестала ходить на горшок, Суэ окончила университет. Она устроилась на работу в аптеку крупной сети и наконец-то смогла сбежать от материнства. Никто из коллег и знакомых не догадывался, что у нее есть дочь. Когда Суэ шла по улице в обычной футболке и джинсах, она притягивала множество заинтересованных взглядов, отчего ее сердце трепетало. Женщины смотрели на нее с завистью и некоторой горечью, а во взглядах мужчин читался целый букет эмоций.

В районе никто не знал, что она мать Хёсон, кто-то из молодых людей называл ее просто по имени, а кто-то вообще прозвал милой соседской кошечкой. С некоторыми из них Суэ даже встречалась пару раз за спиной у мужа. Как только он узнал об этом, устроил ей допрос с пристрастием и даже несколько раз сильно ударил.

Ее дочь, которая теперь училась в средней школе, тоже стала смотреть на мать с подозрением. Суэ была уверена, что Хёсон еще слишком мала, чтобы понимать жизнь, но все оказалось не так. В дневнике она назвала свою мать самой отвратительной женщиной на свете.

– Ты же фармацевт, ты не должна выглядеть так вызывающе, – с упреком сказала дочь, скрестив руки на груди.

В тот момент Суэ красила ногти на ногах в ярко-красный цвет. Один из ее ухажеров оказался извращенцем, который был без ума от ее голых стоп, но, к счастью, не терпел лак на ногтях, именно поэтому Суэ решила выбрать такой кричащий цвет – хотела наконец-то избавиться от этого воздыхателя.

– А что, где-то есть правило, запрещающее фармацевтам делать педикюр? Но говоришь ты хлестко: «Фармацевт не должна»…

Суэ даже не удостоила дочь взглядом и продолжала сосредоточенно заниматься ногтями.

– Разве мать может себя так вести?

– Что опять не так?

– Хватит флиртовать с мужчинами! Я все видела.

Руки Суэ задрожали, и красная капля лака упала на пол. Она схватила пропитанную ацетоном салфетку и принялась оттирать пятнышко. Внутри все клокотало от раздражения. Причиной этому стала не дочь, которая начала замечать ее интрижки, и даже не тот фетишист, повернутый на ее ступнях, и даже не муж, который раньше не давал ей свободы, а теперь заперся в подвале и не обращал на нее никакого внимания. Нет, досаду вызывала вся ее жизнь в целом. Себя в отместку не ударишь, поэтому хотелось влепить пощечину дочери, которая смотрела на нее с ухмылкой.

– Еще молоко на губах не обсохло, а уже лезешь во взрослые дела?

– Тебе даже не стыдно? Ходишь по улицам, строишь глазки другим мужчинам. Мне не нравится в тебе все, но больше всего то, что у тебя совершенно нет стыда.

Суэ не могла оставить фразу дочери без ответа:

– А кто разрушил мою жизнь? Ты ничего не знаешь и все равно пытаешься судить. Такая же, как и твой отец.

– То есть, по-твоему, встречи с другими мужчинами за спиной у папы – это хорошо?

– Не твоего ума дело! Что, побежишь докладывать папочке? Тебе, похоже, сразу полегчает, когда увидишь, как он отвешивает мне парочку оплеух?

Суэ нахмурилась и снова принялась красить ногти.

– Мама, ты меня не любишь?

Глаза дочери покраснели. Интересно, чего она хотела добиться своим поведением? Суэ прекрасно понимала, что дочь пытается добиться ее любви. Однако нельзя заставить себя полюбить даже собственного ребенка. Когда Хёсон не было рядом, внутри Суэ просыпалось сочувствие к дочери, однако стоило лишь увидеть ее, сочувствие тут же сменялось гневом. Лицо Хёсон вызывало у нее страх сродни первобытному ужасу. Когда она смотрела в него, замирала на месте в оцепенении, словно окутанная сонным параличом.

– Можно подумать, ты меня любишь. Я ведь тебе противна, но это твои чувства, и я их принимаю. Так что и ты прими меня такой, какая я есть. Ты все время говоришь о том, как должна вести себя фармацевт, как должна вести себя твоя мать. Но не забывай, что я еще и женщина. Не все матери жертвуют всем на свете ради своих детей!

После этого дочь сильно изменилась, начался переходный возраст. Ее ловили с сигаретой в школьном туалете и вызывали на профилактические беседы в учительскую, она попадала в полицию за кражу в круглосуточном магазине. Муж относился к поступкам дочери не так, как к выходкам Суэ. На жену он мог спокойно поднять руку, а вот все проблемы, которые доставляла Хёсон, он решал молча. Из-за ее проделок они потеряли довольно много денег. В конце концов дочь ввязалась в драку с отпетыми хулиганами, после чего по решению школьного собрания ее на время отстранили от занятий.

– Как ты могла связаться с отцом-одиночкой? У тебя столько талантов, такая внешность. Порви с ним. Я познакомлю тебя с одним моим хорошим знакомым.

Этот совет ей дала напарница в аптеке, у которой была дочь того же возраста, что и Хёсон. Кажется, женщина неправильно поняла ситуацию – она не могла и подумать, что Суэ родила так рано.

На свете существовало два типа людей: те, кто с упреком указывали на нехватку материнской любви в Суэ, и те, кто нашептывали ей, что она поступает правильно. Ее напарница как раз относилась ко второму типу. Суэ нравилась мысль о том, что Хёсон могла бы приходиться ей падчерицей.

– Да уж, молодец, ничего не скажешь. Я одевала тебя, кормила, а ты допрыгалась до того, что тебя отстранили от занятий!

– Странно, что об этом говоришь именно ты. А кто забеременел в старших классах? Кто еще из нас молодец?

Сильная контратака. Суэ тут же замолчала. «Кто виноват в том, что моя жизнь пошла наперекосяк? Лучше бы я не рожала тебя!» Суэ чувствовала обиду.

После отстранения от учебы дочь исправилась. В старшей школе, конечно, звезд с неба не хватала, однако хотя бы к директору или в полицейский участок больше не вызывали. В то время и сама Суэ изменилась: прекратила изменять мужу, былая ветреность рассеялась как страшный сон. Ее стали раздражать мужчины, с которыми она встречалась. Один хуже другого.

Отношения с супругом наладились, однако с дочкой найти общий язык оказалось трудно. Они грызлись, точно кошка с собакой, но, кажется, Хёсон теперь относилась к ней мягче. Правда, она вдруг начала называть ее «мадам Хан», но это прозвище звучало даже более возвышенно, чем