Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

поклоном вручил его рослой девушке у носилок, а уж та положила на колени усевшейся на свой престол Калинице. Ингвар видел, как тонкая девичья рука взяла его браслет и спрятала под красное покрывало.

И на сердце посветлело: будто само солнце с неба приняло залог договора, обещая возвращение здоровья и удачи.

* * *

Проснулся Ингвар от ощущения легкого движения рядом. Открыл глаза: было светло, но в такую пору года это говорило лишь о том, что сейчас не середина ночи. На лежанку падали косые лучи из окна. До сих пор Ингвар не привык к такому свету в покое: все казалось, дверь затворить забыли. Овчина перед его постелью – лежбище Колояра – оказалась пуста. Дверь была приоткрыта, из-за нее доносилось перешептывание.

Вспомнился вчерашний день: шествие по лугам, толпа девушек в белых сорочках и черных плахтах, а над всеми высится еще одна – будто красное изваяние… Та, что взяла его обручье… Ингвар приподнялся: толкнуло чувство, что сейчас он получит ответ на свою просьбу. Ведь оно настало – утро Купалия, дитя чародейной ночи…

Дверь отворилась, вошел Колояр – с сомнением на лице. Увидев, что князь не спит, хотел что-то сказать, но передумал и отошел в сторону. За ним в покое появился кто-то еще – и Ингвар с изумлением увидел совершенно незнакомую девушку. Явно не из тех челядинок, что Калимир присылал ухаживать за ним под бдительным присмотром Держановича. Одеждой гостья не отличалась от вчерашних дев из дружины Солнцевой Невесты: белая сорочка, черная плахта и красный пояс. Но облик ее чем-то поразил Ингвара. Две длинные черные косы спускались на грудь, в косы были вплетены уже приувядшие цветы. А лицо… Вот в чем дело! Чертами лица – разрезом глаз, высокими скулами – она напоминала степнячек, что не вязалось с обычной одеждой славянских девушек. Но это Ингвар едва сумел отметить краем мысли: куда сильнее ему бросилась в глаза непривычная и оттого удивительная красота девушки.

Обеими руками, с выражением благоговения, она держала перед собой какой-то стебель.

– Вот, княже! – Колояр поклонился и обернулся, указывая на девушку. – Тебе самовилину траву принесли.

Ингвар сел, безотчетно оправил ворот сорочки. Провел рукой по волосам и впервые за все эти дни подумал: а у меня небось и вид с обожженной-то мордой… Будто с крады соскочил.

Девушка слегка поклонилась в знак приветствия, приблизилась к лежанке и положила ему на колени свое приношение. Это был зеленый росток с небольшими листиками, с гроздью растопыривших лепестки желтых цветков.

– Вот самовилина трава, – произнесла девушка. – Положи ее под главу себе, и через три дня будешь здрав.

– Ты кто?

Безотчетно Ингвар взялся за стебель, но, ощутив влажную плоть растения, отнял руку: осознал, что такое диво требует какого-то особого обращения.

– Я говорил, что это «заячья кровь», у нас тоже такая растет! – вставил Колояр. – А она говорит, это трава самовилина, а еще ее зовет «Еньова кровь», потому что…

– Потому что когда святому Еньо главу усекли, кровь его на землю пала, и от крови той выросла сия трава, – девушка обернулась к отроку, будто напоминая, что право рассказывать принадлежит ей. – Потому и расцветает сия трава в Еньову ночь, когда сядет на нее звезда небесная, и вся сила самовил в нее входит. Возьми, княже, и да принесет тебе здравье Бог и самовилина трава.

– Ты кто? – повторил Ингвар.

Он не мог понять, встречал эту деву раньше или нет: лица ее он прежде не видел, но не отпускало чувство, что она обреталась где-то рядом уже давно.

– Это Боянова сестра, – опять встрял Колояр. – И Калимирова.

– Князь Пресиян, сын Владимиров, был моим отцом, – девушка опять оглянулась на Колояра. – А ты, если будешь все время говорить вместо меня, тебе самовилы зашьют рот!

– А ты где траву взяла? – спросил Ингвар.

В стебле у него на коленях было нечто общее с девушкой – будто тот вырос из ее кос, где еще видны его зеленые собратья. Вся она казалась какой-то необычной: от ее присутствия покой наполнился запахом свежей, влажной зелени.

– От Калиницы.

– Солнцевой Невесты?

– Да. Она ушла! – Девушка показала глазами в небо за окном. – Видишь, как солнце ликует, в море омывшись? Под вечер в Еньов день, как пора ему домой, спускает оно златые лучи свои и делает из них качели на ветке дубовой. Садится на них Калиница и качается – все выше и выше. А солнце лучи свои подбирает и ее на небо втягивает. Лишь покрывало ее по небу расстилается, закатным багрянцем его одевает…

– Она качается, а потом покрывало сбрасывает, – на северном языке зашептал Ингвару Колояр, чтобы девушка не поняла. – Потом слезает, и все кругом кричат: ой, унесло солнце нашу Калиницу, будет она жить в небесных палатах… Все такое. А потом уж девки пошли травы искать, а идти за ними не велели. Говорят, силы не будет.

Ингвар невольно хмыкнул и покрутил головой. В возрасте Держановича они с парнями ходили смотреть, как девки купаются. А этому травы подавай!

– Погоди! – Ингвар нахмурился. – Ты – дочь Владимира и сестра Калимира?

– Да, – девушка кивнула черноволосой головой.

И впрямь, сообразил Ингвар: именно этими степняцкими чертами она похожа на владыку Несебра.

– Так это что же… – Ингвар недоверчиво воззрился на нее. – Это тебя… за меня хотели сватать? Или была еще другая сестра, старше тебя?

– Я одна дочь у матери, – девушка опустила глаза.

Ингвар смотрел на нее в изумлении: если бы ему сказали, что это и есть та дева из Бояновой песни… Как ее звали-то? – которую морской царь к себе на дно утащил, он бы не больше удивился. Почему-то те события десятилетней давности, о которых Боян упоминал, казались минувшими давным-давно. Думалось, та несостоявшаяся невеста сто лет назад должна была выйти за кого-то другого, нарожать детей и даже, пожалуй, состариться… Собственное отрочество казалось Ингвару далеким, как другая жизнь – уж слишком он с тех пор изменился, – и не верилось, что тогдашняя невеста еще может быть молодой девушкой. Она что – не стареет?

– Я была совсем дитя, – наконец она подняла на него глаза. – Мне было всего шесть или семь лет.

Глаза у нее были карие – непривычного цвета, но от этого они казались особенно глубокими и мягкими. От взгляда их будто теплым ветром веяло в душу. В ее словах мерещилась печаль… Или сожаление. И смотрела она на него с таким жадным любопытством и потаенным восхищением, каких Ингвар в его нынешнем состоянии, пожалуй, не заслуживал.

Ингвару вдруг подумалось: рассуди тогда Олег Предславич иначе – и эта дева пару лет назад стала бы его