Гордость и предубеждения женщин Викторианской эпохи - Коллектив авторов

Сто лет спустя дарование Фюзели оценит великий знаток темных сторон человеческой натуры Зигмунд Фрейд и повесит в своей приемной репродукцию его самой знаменитой картины «Кошмар». Возможно, узнай он историю Мэри, он сказал бы, что, вынужденная подавлять много лет свою сексуальность, она не смогла устоять против столь ясного призыва раскрепостить фантазию, отпустить на волю воображение.

Но Фюзели женат, а Мэри пока еще может скрывать свои чувства.

Политика

В 1790-х годах взгляды новых друзей Мэри были обращены в сторону старого заклятого друга и верного врага Англии. За проливом, во Франции, творились дела, вызывавшие у английских сторонников прогресса жгучий интерес.

Начиналось все как обычно: в 1787–1788 годах во Франции разразился очередной экономический кризис. Здесь не обошлось без Англии: именно из-за наплыва на рынок дешевых английских сукон многие знаменитые французские мануфактуры закрылись, и тысячи рабочих и подмастерьев оказались на улице, а их семьи – на грани голода. Их положение ухудшил неурожай 1788 года.

«Наверху», в правительственных кругах, никто, разумеется, не голодал и не пошел по улицам с сумой, но все же кризис ощутили и там: дефицит в королевской казне превысил 80 миллионов ливров, а государственный долг – 4,5 миллиарда ливров. Другие европейские страны стали с подозрением относиться к Франции и больше не хотели давать ей займов. Король, как водится, великодушно предложил решить проблему дефицита, возложив часть налогов на первое и второе сословие – дворян и духовенство. Дворяне и духовенство, как этого и следовало ожидать, отказались. Не помог даже созыв Генеральных штатов – французского парламента, который собирался только в экстраординарных случаях. Хотя генеральный контролер финансов Неккер посоветовал на сей раз увеличить в два раза число депутатов от третьего сословия – пестрой группы, в которую объединялись люди, не вошедшие в первые два сословия, – из-за несправедливого механизма голосования введения новых налогов добиться не удалось.

Но третье сословие, а к нему относились не только купцы, ремесленники и крестьяне, но и образованные люди свободных профессий: ученые, адвокаты, врачи и журналисты, почувствовало свою силу. Страну наводнили памфлеты, резко критикующие роскошь королевского двора, слабость королевского правления и жадность двух первых сословий и призывающие к переустройству государства: превращению Генеральных штатов в постоянно действующее Национальное собрание, которое будет создавать законы, учитывающие интересы простого народа. В этом опять-таки не было ничего из ряда вон выходящего. Англичане уже несколько веков гордились своим парламентом и посмеивались над отсталыми французами, которым еще только предстояло познакомиться с «прелестями» парламентского правления, – слова Джона Хорна Тука о «развесистом дереве коррупции» были отнюдь не преувеличением.

Летом и осенью 1789 года события сменяли друг друга быстрее, чем англичане и французы успевали опомниться.

17 июня третье сословие провозгласило Генеральные штаты Национальным собранием.

20 июня король приказал закрыть зал заседаний и распустить собрание. Но депутаты собрались в зале для игры в мяч и дали клятву продолжать работу.

23 июля король вновь предпринял попытку распустить парламент, но депутаты ответили, что покинут зал, «лишь повинуясь силе штыков».

Конфликт между королем и народными избранниками тоже не был в новинку для Англии. Веком раньше Карл I так и не смог распустить созванный им парламент, позже названный «долгим». Парламент вынудил короля поделиться властью, и когда король попытался арестовать пятерых его членов, попросту выдворил зарвавшегося монарха из столицы. О последовавших за этим бурных годах английской революции, казни Карла I, правлении Оливера Кромвеля и последующей реставрации монархии помнили все. И сейчас сторонники реформ надеялись, что французам удастся не упустить свой шанс построить более справедливое и гармоничное общество, чей пример вдохновил бы и англичан на перемены.

И поначалу казалось, что эти надежды небезосновательны.

9 июля собрание провозгласило свое право создать конституцию Франции.

13 июля была учреждена национальная гвардия и разграблены Арсенал, Дом Инвалидов и городская мэрия.

14 июля парижане, желая защитить собрание от посягательств королевских войск, осадили символ королевской власти – Бастилию, требуя, чтобы им выдали хранившийся там порох. После недолгого сопротивления гарнизон решил сдаться. Горожане повесили нескольких офицеров и растерзали коменданта. Его отрубленную голову толпа водрузила на пику и обошла с нею город.

Эти кровавые события не отпугнули англичан – во время английской революции крови пролилось не меньше. Они с нетерпением ждали первых декретов новой власти. И не обманулись в своих ожиданиях.

4–11 августа собрание приняло ряд декретов об отмене сословных привилегий.

26 августа Учредительное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина, документ эпохального значения, на который будут ссылаться при любом удобном случае демократы и либералы в течение как минимум ближайших трехсот лет. Декларация признавала, что «естественными и неотъемлемыми правами человека» являются «свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению». В первой статье Декларации утверждалось, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Остальные статьи предусматривали право всех граждан лично участвовать в издании законов и устанавливать налоги, свободу совести, вероисповедания, слова, печати и выбора любых занятий.

Дебют публицистки

Теперь друзья Мэри не могли оставаться сторонними наблюдателями. Повсюду в их стране клеймили французов и французскую революцию, с ужасом рассказывали о том, как в октябре 1789 года 6000 женщин, требовавших у короля хлеба, подняли на ноги рабочих и Национальную гвардию, ворвались в Версаль и арестовали королевское семейство. «Помяните мои слова, добром это не кончится!» – твердили англичане, вспоминая свою революцию и казнь Карла I.

9 февраля 1790 года ирландский политик Эдмунд Берк произнес в парламенте речь, в которой предостерегал англичан от обольщения идеалами французской революции. В том же году он издал книгу «Размышления о революции во Франции», где выражал еще больший скептицизм, и спрашивал: «Должен ли я поздравлять убийцу или разбойника с большой дороги, разбившего оковы тюрьмы, с обретением им своих естественных прав?». Он писал о том, что английский народ благоразумно отказался от добытых в результате революции прав «выбирать наших правителей, низлагать их в случае дурного правления и самим создавать правительство» и призывал французов последовать этому примеру, признать низложение короля незаконным и почтительно вернуть монарха на трон. Немало страниц в своем трактате Берк посвятил страданиям августейшего семейства. «Банда злодеев и убийц, пахнущих только что пролитой кровью, ворвалась в покои королевы, и сотни ударов штыками и кинжалами обрушились на ложе, с которого преследуемая женщина едва успела соскользнуть, почти голая, и броситься через тайный ход, ища спасения у ног супруга и короля, жизнь которого в этот момент тоже не была в безопасности, – писал он. – Затем король и королева с несовершеннолетними детьми (еще совсем недавно бывшими гордостью и надеждой великого и великодушного народа) были вынуждены покинуть свое убежище в великолепнейшем в мире дворце, откуда они вышли, пробиваясь между грудами изувеченных кровоточащих тел, утопая в крови, пролитой во время побоища… После того как в медленной пытке двенадцати миль, растянутых на бесконечные шесть часов, король и королева каплю за каплей испили горечь, большую, чем горечь смерти, они были взяты под стражу, состоящую из тех самых солдат, которые вели их к знаменитому триумфу, и заключены в одном из старых парижских дворцов, превращенном в Бастилию для королей».