История афинской демократии - Владислав Петрович Бузескул

и равенство голоса, равное право на свободу речи, на участие в политической жизни. Слова эти были для афинян приблизительно тем же, чем для французов со времен революции liberte и egalite[153]. «Правление массы, – говорит Геродот устами одного из персов, которые у него рассуждают о преимуществах и недостатках различных форм правления, – имеет, во-первых, прекраснейшее из всех название – исономия, равноправие, а во-вторых, не делает ничего такого, что делает монарх; должности отправляют избранные по жребию, каждая власть подлежит ответственности, и все решения вносятся в общее собрание». Перс этот высказывается за предоставление правления массе, «ибо в массе – все» (III, 80).

Греки, а афиняне в особенности, гордились своей свободой, тем, что они не знали над собой другого господина, кроме закона, признанного народом, и повиновались этому закону, а не капризу или произволу одного лица, подобно «варварам», «ибо у варваров все рабы, кроме одного»[154]. У Плутарха Артабан говорит Фемистоклу, когда тот явился в Азию: «У вас, говорят, больше всего почитают свободу и равенство»[155]. «Здесь нет единого властителя, – такие слова влагает Еврипид в уста Тесею в трагедии «Просительницы» (403 sq.), – это – свободное государство; народ сам правит посредством ежегодно сменяющихся выборных лиц; богатому не дается преимуществ, и бедный имеет равные права». Бедный и богатый пользуется равной защитой. Равенство, говорится в другом произведении Еврипида[156], связывает друзей с друзьями, государства с государствами, союзников с союзниками; оно установлено от природы, тогда как неравенство всегда порождает зависть и вражду.

Но особенно замечательна характеристика афинской демократии в знаменитой речи Перикла над павшими воинами, воспроизводимой Фукидидом (II, 35 sq.).

«Мы пользуемся государственным устройством, которое не стремится подражать законам соседей, но само служит образцом и предметом подражания для других, – говорит здесь Перикл. – Называется оно демократией, так как основывается не на меньшинстве, а на большинстве. По законам в частных делах у нас у всех равные права; что же касается уважения, то каждый, если он в чем-либо славится, пользуется в государственной деятельности большим почетом не в силу принадлежности к известному классу, а по доблести. Даже бедняку незавидность положения не препятствует оказывать услуги государству, если он на это способен. Мы свободно правим государством, и мы не питаем ни подозрительности друг к другу в повседневной жизни, ни гнева против соседа, если он в чем-либо дает себе волю, ни досады, которая не причиняет материального вреда, но на которую тяжко смотреть. Непринужденно обращаясь друг с другом в частных сношениях, мы в общественных делах не нарушаем закона больше всего из благоговейного страха, повинуемся существующим властям и законам, в особенности тем из них, которые установлены в защиту обижаемых и которые, не будучи писаными, навлекают на нарушителя позор в общественном мнении. Для духа мы доставляем частый отдых от трудов состязаниями и жертвоприношениями, следующими одно за другим в течение целого года… Мы любим прекрасное, соединенное с простотой; любим образование, не впадая в изнеженность. Богатством мы пользуемся больше как средством для деятельности, нежели как предметом для хвастовства, и в бедности сознаться у нас не постыдно; постыднее не выбиваться из нее трудом. Одни и те же лица у нас соединяют заботу о домашних и вместе о государственных делах, и у обратившихся к другим занятиям нет недостатка в знании политики. Только мы одни считаем не любящим покой, а бесполезным того, кто не принимает участия в государственной деятельности. И сами мы или решаем, или взвешиваем правильно дела, не считая слова вредом для дела, но полагая, что больше вреда не посоветоваться предварительно, прежде чем приступить к исполнению… Словом, весь город наш – школа Эллады, и в отдельности каждый у нас, кажется мне, может в самых разнообразных видах деятельности представить собой личность самодовлеющую, исполняющую все в высшей степени искусно и с грацией…»

Так, по Фукидиду, характеризовал Перикл афинскую демократию по окончании первого года Пелопоннесской войны. Трудно выделить в этой речи то, что действительно было сказано Периклом и что составляет композицию историка. Основные мысли, по-видимому, Перикла; это – тот идеал, который его одушевлял и к осуществлению которого он стремился; но форма и подробности, вероятно, принадлежат историку. Перед нами тут апофеоз Афин как раз накануне великих, роковых бедствий, постигших их вслед затем, и упадка. Тут ярко освещаются лучшие стороны афинской демократии. Но это – скорее идеал, нежели точное изображение: действительность не вполне соответствовала идеалу.

Мы не будем говорить здесь о всех темных сторонах афинской демократии, недостатках суда, влиянии демагогов, деморализации демоса и пр. – все это обнаружилось больше впоследствии; мы здесь остановимся лишь на том, в какой мере те основные начала, которые характеризовали афинскую демократию, главным образом – свобода и равенство, были осуществлены на деле и не было ли тут каких-либо исключений, ограничений или противоречий. При этом нам придется выходить из пределов периода расцвета афинской демократии и касаться последующих периодов кризиса и упадка, так как в некоторых отношениях их трудно разделить и есть явления, черты, которые им общи.

Как афинский демос относился, например, к свободе слова и мысли?

Через несколько лет после речи Перикла, в 424 г. Аристофан в своей комедии «Всадники»[157] представил демос в образе выжившего из ума старика:

Сын Пникса[158], Дем, брюзга, глухой старик,Свирепый, вспыльчивый и до бобов[159] охотник.

Он любит лесть, и его легко обморочить. Он находится в руках своего управляющего Пафлагонца (Клеона), а от него переходит в руки колбасника.

Дивна власть твоя, о Демос!Ты всем людям, как тиран,Страх ужаснейший внушаешь,Но ввести тебя в обманТак легко: до лести падкийСам же лезешь ты в капкан;И на речи чьи угодноТы готов разинуть рот,А рассудок своевольныйВсе в отсутствии живет…

Так характеризует хор «Всадников» афинский демос. Если в речи Перикла присутствует идеализация демоса, то здесь, у Аристофана, – карикатура. Это – злая насмешка над самим державным господином Афин, демосом. Отсюда уже можно видеть, какая свобода слова господствовала в Афинах и как вообще терпима была афинская демократия к нападкам на нее. Нечего и говорить, что в комедии насмешкам подвергались и отдельные лица, государственные деятели, вожди демоса. В тех же «Всадниках» Аристофан выводит под видом бесстыдного Пафлагонца, вора и обманщика, Клеона, и притом выводит как раз тогда, когда влияние Клеона, после удачно выполненного предприятия против Сфактерии и взятия в плен спартанского отряда, достигло наибольшей степени. Подвергался резким нападкам на сцене и Перикл со стороны предшественников Аристофана. Его называли, например, «величайшим тираном», «порождением Смуты и Кроноса»; смеялись над его наружностью, особенно над формой его головы; касались частной жизни его, отношений с Аспазией, которую именовали Герой, новой Омфалой и Деянирой.

Были, однако, попытки хотя бы несколько ограничить свободу комедии, которая иногда переходила всякие границы. Так, в 440 г. во время восстания Самоса, ввиду возбужденного состояния общества и опасения, чтобы престиж афинян не пал в глазах союзников, запрещено было выводить на сцену лиц под их именами. Но такое ограничение существовало недолго и через три года было отменено. Есть указания, что впоследствии все-таки запрещалось осмеивать на сцене должностных лиц, особенно архонтов, под их именами, ибо «имя это не отдельного лица, а государства». По словам неизвестного олигарха 20-х гг. V в., афиняне не дозволяют осмеивать демос в комедии или дурно о нем говорить, чтобы не слышать о себе дурных отзывов, но если кто желает осмеять частное лицо, то побуждают к этому, зная хорошо, что осмеиваемый будет не из демоса, не из массы, но или