Игра без правил - Энтони Гальяно

Несмотря на то что «тандерберд» продолжал упрямиться, я прибыл в Нью-Йорк в восемь вечера в пятницу, попав в грозу, достойную Майами. Поселившись в мотеле в Квинсе, я пообедал в круглосуточном греческом ресторанчике, который знал еще с прежних времен, а потом заснул, наблюдая по телевизору, как «Ракеты» дают хорошую взбучку «Дельфинам» в предсезонном матче. Некоторые вещи никогда не меняются.

Следующий день я провел, навещая старых друзей по колледжу и по службе в полиции. Я отправился в Уэст-Виллидж в бар под названием «Чонсис», где полицейские и пожарные постоянно собираются, сидят у стойки и непременно выпивают по лишнему стакану. Все старые знакомые по-прежнему были там и встретили меня как блудного сына. Бармен до сих пор помнил меня, а это хороший знак. И все же, выйдя вечером из бара и пройдясь по тому, что осталось от Маленькой Италии, я окончательно понял, что мое место больше не здесь. Конечно, всегда можно вернуться домой. Только оставаться там слишком долго уже нельзя.

Я еще побродил по Манхэттену в поисках Нью-Йорка, который я знал, но он ускользал от меня. Он все время был где-то рядом, казалось, вот-вот почувствуешь знакомый запах, завернув за угол. Большинство заведений все так же работало. И шум остался прежним, и толпы народа, и вечные голуби, но почему-то я чувствовал себя привидением. Я много ходил пешком. Ходил и предавался ностальгии, но не мог найти того, что искал, и под конец ощутил себя предателем. Я направился в центр, на Пятьдесят девятую улицу, где начинается Центральный парк, повернул на восток и догулял до отеля «Плаза». Присел на краю фонтана и принялся наблюдать за прохожими. Через какое-то время я пришел к заключению, что здесь людей слишком много. Вскоре на одного станет меньше.

На следующий день я снова надел костюм цвета хаки и единственный приличный галстук и поехал на бульвар Квинс, в райончик под названием Ямайка. Оставалось последнее неоконченное дело. Я нервничал и немного побаивался. Внутренний голос твердил, что я поступаю глупо. Говорят, не буди лихо, пока спит тихо, но может, бывает лихо, которое надо разбудить, когда оно уже достаточно проспало. Я не был уверен, но продолжал двигаться к цели.

Полицейского, которого я застрелил, звали Эдвард Стюарт. Хорошее английское имя, звучит по-королевски, но Стюарт был чернокожим. Когда я убил его, ему уже исполнилось двадцать девять, и он вырос в том же районе, где погиб. Меня предупреждали, чтобы я не ходил на похороны, но, будучи самим собой, я все равно пошел и получил взбучку от пяти или шести его родственников. В ней участвовал к тому же один белый, тоже полицейский, решивший, что я ему не нравлюсь. В этой драке объединились две расы, наглядный пример того, что люди могут работать вместе. Я даже не очень сопротивлялся. Старался только, чтобы не побили слишком сильно. Подробных воспоминаний об этом торжественном вечере у меня не сохранилось, знаю только, что в конце концов меня отвез домой один из братьев Эда Стюарта. Через несколько недель я покинул город.

Я узнал телефон и адрес Стюартов в справочном бюро и позвонил из автомата у заправки «Шелл» на Ямайка-авеню, в душе надеясь, что никого нет дома и я смогу вернуться в Майами с трусливым чувством выполненного долга. Существовали вполне серьезные причины не встречаться с вдовой человека, которого я убил. Два года не такой большой срок, невозможно сказать, насколько сильно изменилась ее жизнь. Каков бы ни был ответ на этот вопрос, я все равно явился бы печальным напоминанием об ужасных временах. Меня также беспокоил еще один вопрос. Весь этот долгий, тяжелый, мучительный путь я проделал ради Бет Стюарт и ее сына или ради Джека Вонса?

Ответил ребенок, и я чуть не повесил трубку, но потом услышал чужой голос, осведомившийся, дома ли миссис Стюарт. Мальчик позвал мать, и обеспокоенный женский голос спросил, кто звонит. Я представился, и парнишка выкрикнул мое имя так громко, что мне стало не по себе. Наступило такое долгое молчание, что мне показалось, будто я никогда не дождусь ответа, затем послышались шаги.

— Здравствуйте. Кто это? — спросила Бет Стюарт.

— Джек Вонс, — произнес незнакомый голос.

— Чем я могу помочь, мистер Вонс?

— Я приехал на несколько дней. Я хотел узнать, могу ли зайти.

— Зачем?

— Послушайте, я проделал долгий путь, чтобы отнять у вас всего пару минут.

— Зачем? Снова извиниться? Мистер Вонс, послушайте. Я только что положила цветы на могилу мужа. Что тут еще скажешь?

— Я знаю, — ответил я. — Я видел их: желтые розы. Я положил свои рядом.

Бет Стюарт глубоко вздохнула.

— Хорошо, мистер Вонс, — сказала она. — Приходите.

Бет Стюарт встретила меня у двери своего домика на обрамленной деревьями улице. На лице ее застыло подозрительное выражение. Это была высокая, красивая женщина чуть старше тридцати с высоким лбом и ясными, умными глазами. Судя по одежде, она собиралась в церковь. Она пригласила меня в маленькую тесную гостиную. В черном шезлонге напротив телевизора угнездился футбольный мяч. Я поднял его, сел и огляделся. На стенах висело множество фотографий, но вряд ли вид изображенного на них человека наведет меня на радостные мысли. Вместо этого я принялся рассматривать футбольный мяч, чтобы куда-нибудь спрятать взгляд.

— Он принадлежит моему сыну.

— Его зовут Роберт? — спросил я.

Бет Стюарт посмотрела на меня так, словно я говорил на незнакомом языке. Принимая во внимание обстоятельства, она вела себя крайне любезно, но я ощущал, что за стеной усталой вежливости скрывается огромная сила. Она ушла на кухню, вернулась с кувшином холодного чая и пристально наблюдала, как я наполняю сначала ее стакан, а затем свой.

— Чем я могу помочь, мистер Вонс? — спросила она.

Ни один из нас не притронулся к чаю. Стаканы просто играли роли двух свидетелей. Я положил мяч на пол рядом с шезлонгом, сунул руку в карман и извлек оттуда банковский чек на сорок тысяч.

— Я бы положил деньги на счет доверительного фонда, но служащая в банке сказала, что фонд куда-то перевели. Куда — она не знала. В общем, я решил, что мальчику могут потребоваться средства на колледж или что-нибудь в этом роде.

Она взяла чек, несколько мгновений изучала его, а затем положила на полированный журнальный столик и пододвинула ко мне. Выглядела она сурово и строго, но это не стало для меня неожиданностью.

— Спасибо, мистер Вонс. Мы и так прекрасно справляемся. Ваши деньги нам не нужны. Я уже простила вас, как учит Господь. Если вы сами не в силах себя простить, я с этим ничегошеньки не могу поделать.

Я отхлебнул чаю и поставил стакан на журнальный столик. Несколько мгновений я смотрел на ковер, соображая, что можно сказать. Когда я поднял глаза, Бет Стюарт с вызовом встретила мой взгляд.

— Вы правы, миссис Стюарт, — произнес я. — Я, пожалуй, пойду. Извините, что отнял у вас время. Спасибо за чай.

— Пожалуйста.

Бет Стюарт поднялась. Намек вполне ясный: шагай отсюда, парень.

Я потянулся за чеком, но потом снова сел.

— Послушайте, — сказал я. — Возможно, вы сможете мне помочь. Не знаю. Я пытаюсь что-то сделать. Вы понимаете?

Она взглянула на меня, губы ее задрожали, но, видимо, она давно научилась держать себя в руках. Дрожь исчезла, словно ее и не было. Не знаю, кого она видела перед собой. Возможно, человека в безвыходном положении, потому что Бет Стюарт внезапно переменилась в лице. Тут словно сама собой распахнулась дверь, и в гостиную ворвался мальчик лет десяти с баскетбольным мячом под мышкой. Он начал взбегать по лестнице, но, увидев меня, резко остановился. Я встал.

— Ты кто? — смело спросил он.

Высокий парень — для своего возраста. На нем были надеты просторные атласные баскетбольные трусы. Я сразу узнал в нем отца.

Я посмотрел на его мать. Мы застыли, глядя друг на друга.

— Это мистер Вонс, — сказала Бет Стюарт.

Она поколебалась мгновение, затем добавила:

— Он знал твоего отца.

Глаза мальчика расширились, он медленно сошел по ступенькам и несколько мгновений внимательно смотрел на меня, словно, гуляя по незнакомому городу, вдруг увидел новый памятник. Я в смятении покосился на его мать. Она кивнула. Мы с мальчишкой пожали друг другу руки. Я не знал, что делать и что говорить.

— Ты знал моего отца? — недоверчиво переспросил он, словно отец был великим древним героем наподобие Геракла — таким могучим и далеким, что каждый его знакомый автоматически поднимался до уровня мифа.

Мне дорогого стоила непринужденная улыбка, которую я подарил мальчишке.

— Ну конечно, — ответил я. — В общем, я заходил, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

— Ты полицейский? — спросил мальчик.

Как будто все полицейские небожители…

— Был. Теперь на пенсии.

— Ты еще слишком молодой, чтобы выходить на пенсию, — удивился он.