Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

Именно это намеревался сделать и я. Любые мои действия, касающиеся увиденного ночью, следовало отложить до тех пор, пока я не покину город. Любые обвинения, которые я мог выдвинуть против жителей трущоб Мирокава, будут (и должны быть) оспорены как неправдоподобные. Возможно, пройдет совсем немного времени, и все это перестанет меня беспокоить.

С чемоданами в обеих руках я спустился к стойке, чтобы расплатиться. За стойкой стоял не Бидл; клерк долго искал мой счет.

— А, вот он. Все в порядке?

— Все прекрасно, — ответил я. — А мистер Бидл тут?

— Нет, боюсь, он еще не вернулся. Всю ночь искал свою дочь. Эта девушка пользуется большой популярностью, была Королевой Зимы и всякая иная чепуха. Думаю, найдет ее где-нибудь на вечеринке.

Из моего горла вырвался какой-то нечленораздельный звук…

Бросив чемоданы на заднее сиденье машины, я сел за руль. Этим утром все, что я вспоминал, казалось мне нереальным. Падал снег, медленно, беззвучно и завораживающе, и я смотрел на него сквозь лобовое стекло. Заведя двигатель, я привычно глянул в зеркало заднего вида. То, что я увидел, ярко запечатлелось в моей памяти (как отразилось в рамке зеркала моего автомобиля); стоило обернуться, чтобы убедиться в реальности происходившего.

Посредине улицы, по щиколотки в снегу, стояли Тосс и еще одна фигура. Присмотревшись, я узнал одного из юношей, которых испугал в закусочной. Но теперь своим порочным и апатичным видом он напоминал свою новую семью. Оба смотрели на меня, не пытаясь помешать моему отъезду. Тосс знал, что в этом нет необходимости.

Пока я ехал домой, перед моим мысленным взором стояли две темные фигуры, но только сейчас вся тяжесть пережитого обрушилась на меня. Пришлось сказаться больным, чтобы не читать лекции. Невозможно вернуться к нормальному, привычному течению жизни. Пока я нахожусь под очень сильным влиянием этого периода и зимы куда более холодной, чем любая зима в истории человечества. И кажется, мне не помогает мысленное прокручивание недавних событий; я чувствую, что все глубже погружаюсь в бархатную белую бездну.

Иногда я почти полностью растворяюсь в этом внутреннем царстве ужасной чистоты и пустоты. Вспоминаю те моменты невидимости, когда я в клоунском наряде скользил по улицам Мирокава и меня не задевали пьяные шумные гуляки вокруг — неприкасаемый! И тут же меня охватывает отвращение к этой гротескной ностальгии, ибо я понимаю, что происходит, и не хочу, чтобы это было истиной, хотя Тосс утверждал, что это и есть она. Я вспоминаю его приказ остальным, когда я, беспомощный, лежал в туннеле. Его голос эхом прокатился по пещере, а сейчас отдается в моей собственной физической пещере памяти.

— Он — один из нас, — сказал Тосс. — Он всегда был одним из нас.

Именно этот голос теперь заполняет мои сны, дни и долгие зимние ночи. Я видел вас, доктор Тосс, из моего окна; вы стояли под падающим снегом. Скоро я буду праздновать, один, и этот последний пир убьет ваши слова только для того, чтобы подтвердить, как хорошо я понял правду.

ИЭН МАКЛАУД

Масштаб 1/72

(Пер. И. Колесниковой)

Иэн Маклауд родился в городе Солихалл графства Уэст-Мидлендс и после получения юридического образования в Бирмингемском политехническом колледже (где он и познакомился со своей будущей женой Джиллиан) десять лет работал на государственной службе.

Когда он начал предпринимать попытки опубликовать свой первый роман, уже близился его тридцатилетний юбилей. Несмотря на череду отказов, его захватило писательство. По следам еще пары неудавшихся романов он перешел к серьезным экспериментам в малой форме. Тут он также получил несколько отказов от издательств, но они уже выглядели более дружелюбными.

Рассказ «Масштаб 1/72» стал его первым проданным произведением, хотя и не первым из напечатанных. В 1990 году Иэн набрался смелости и уволился с работы, чтобы посвятить творчеству больше времени, и его рассказы начали появляться в журналах и антологиях.

«Я всегда подсознательно считал повесть Рэмси Кэмбелла „Труба“ образцом того, как можно заставить любую вещь жить своей жизнью», — вспоминает автор.

В 1990 году рассказ «Масштаб 1/72» был выдвинут гильдией научных фантастов Америки на премию «Небьюла».

Дэвид переехал в комнату Симона. Папа с мамой много раз говорили, что не хотят превращать ее в мавзолей. Отец даже пообещал сделать ремонт — повесить новые занавески, поклеить обои с Суперменом и все такое. «Надо постараться забыть о прошлом, — сказал он, прижимая сына к себе и укутывая запахом пота и того, что уже миновало. — Ты — наша единственная надежда, малыш!»

Влажным воскресным полднем (окна запотели, а в воздухе стоял густой аромат распаренной свинины — полдень для лени, головной боли и семейных скандалов, если такие случались) Дэвид достал из гаража небольшую стремянку и затащил ее в комнату Симона. Один за другим он отклеил со стен плакаты и очень старался не порвать уголки, когда отдирал от них пожелтевший скотч. Подпевая играющим на магнитофоне Симона «Дайр Стрейтс», скатал их в аккуратные рулоны и каждый перехватил резинкой. Он почти закончил снимать с потолка подвешенную модель самолета, когда в комнату зашла мама. От пыльных, колких и хрупких моделей по коже бегали мурашки. Они напоминали огромных насекомых.

— И что это ты делаешь? — спросила мама.

— Я… я просто…

«Дайр Стрейтс» заиграли песню «Индастриал Десиз». Мама со злостью крутила рычажки «Сони», пытаясь выключить магнитофон. Но музыка заорала еще громче. Мать выдернула провод из розетки и в наступившей тишине повернулась к нему.

— С чего ты решил, что это твой магнитофон? Музыка гремит на весь дом! Что ты вообще тут делаешь?

— Я нечаянно, — ответил он.

В животе заворочался червячок истерического смеха. Он стоял на стремянке и смотрел на маму сверху вниз, как будто в нем было семь футов роста. Но спускаться не стал — понадеялся, что она будет меньше злиться, если он останется на месте.

Однако мама очень разозлилась. Она кричала без остановки, а ее лицо побелело от злости. На шум пришел отец в расстегнутой рубашке, с помятым от сна лицом и с мятой спортивной газетой в руке. Он снял Дэвида с лестницы и сказал, что все в порядке. Они ведь договорились, правда?

Мама расплакалась. Она стиснула Дэвида в соленом объятии и извинялась: «Прости, мое солнышко!» Он чувствовал себя неловко. Мгновением раньше его глаза были на мокром месте, а сейчас они стали сухими, как Сахара. Настолько, что было больно моргать.

Мама с папой помогли ему убрать модели и плакаты Симона. Они много улыбались и говорили громкими, дрожащими голосами. Пришла сестренка Виктория и наблюдала за ними с порога. Все происходящее напоминало уборку украшений после Рождества. Мама заворачивала самолетики в упаковочную бумагу и аккуратно складывала в коробку. Один из них сломался, и она громко всхлипнула — звук походил на отрыжку.

Когда они закончили (осталась только мебель и голые стены), уже стемнело, но никто не хотел включать свет. Отец пообещал сделать ремонт в следующие выходные. Тогда комната станет краше, чем была. Он по-медвежьи неуклюже взъерошил волосы Дэвида и обнял за талию маму. Да, краше, чем была…

Прошел год.

Силуэты плакатов Симона все еще виднелись на выгоревших обоях с плющом. На потолке остались дырочки от булавок, на которых висели модельки. У окна, где стоял письменный стол, и на ковре виднелись небольшие протертые дырки. На обоях чуть выше кровати красовалось смутное затертое пятно — там Симон читал свои книги для больших мальчиков. Теперь они покоились на чердаке вместе с моделями самолетов. «Футбольный ежегодник», «Самолеты „Бури в пустыне“», «Классические машины 1945–1960», «Танки и бронированная техника», «Инструкция по собиранию моделей» собирали пыль, темноту и пауков.

Дэвид все еще думал об этой комнате как о комнате Симона. Он даже нечаянно назвал ее так пару раз. Никто не заметил. Прежняя комната Дэвида, где он жил до смерти Симона и куда заглядывал всякий раз, проходя мимо в туалет, отошла Виктории. Его бывшую территорию с похожей на лицо трещиной на потолке, вмятиной в полу на том месте, где раньше стоял камин, и с ярко-оранжевым треугольником закатного солнца в углу теперь украшали кружевные занавески, абажуры со Снуппи и маленькими пони. Виктория тоже не очень радовалась своей новой красивой комнате. Ей больше хотелось спать в старой комнате Симона, где плакаты желтели и скручивались по углам, а модели собирали пыль. Малышка обожала Симона: она смеялась до колик, когда он качал ее на колене и щекотал, и слушала с открытым ртом придуманные на ходу истории.

Осенью Дэвид перешел в среднюю школу — школу архиепископа Лэси, куда ходил и Симон. Она оказалась не так плоха, как он боялся, и на какое-то время Дэвид даже убедил себя, что и дома дела идут на поправку. Но в один прекрасный четверг, когда он переодевался после физкультуры (пар и пот после душа; он спрятался в углу раздевалки и чуть не порвал трусы — так спешил их натянуть, чтобы скрыть свой маленький краник), тренер мистер Льюис подошел к нему и протянул коричневый конверт, адресованный родителям. Дэвид засунул его в карман и волновался всю дорогу до дома. Никому из класса больше не дали такой конверт, и он не мог понять, что же такого натворил. Хоть за ним водилось немало проступков, ни один из них не заслуживал письма родителям. Переступив порог, он тут же протянул конверт матери, чтобы не оттягивать плохие новости, и стоял рядом, пока она читала. Из комнаты доносилась мелодия заставки маминого сериала. Мать закончила читать и сложила письмо пополам, прогладив складку острыми ногтями. Затем еще пополам и еще, пока бумага не превратилась в маленький аккуратный квадратик. Дэвид с восхищением его разглядывал, а она спокойным голосом объяснила, что школа хочет получить обратно кубок за стометровку по плаванию, которую Симон выиграл в прошлом году. На секунду по телу Дэвида разлилась теплая волна облегчения. Но затем он поднял глаза и увидел мамино лицо.