Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

Тротуары были по-прежнему забиты толпами народа, но теперь мне казалось, что они передвигаются и болтают куда оживленнее. В воздухе чувствовалась энергия, наверняка вызванная предстоящими празднествами. Группа молодых людей начала отмечать заранее; они в явном подпитии шумно шли посередине улицы. Из подколок трезвых горожан я сделал вывод, что публичное пьянство в стиле масленичной недели традиционно для зимнего фестиваля. Я высматривал хоть какие-нибудь признаки начала уличных маскарадов, но ничего не видел — ни ярко наряженных арлекинов, ни белоснежных пьеро. Неужели даже сейчас идет подготовка к церемонии коронации Королевы Зимы?

«Королева Зимы, — написал я в своем дневнике. — Символ плодородия, наделенный могуществом даровать возрождение и процветание. Избирается, как королева школы на выпускном вечере. Не забыть уточнить, полагается ли королеве консорт (супруг) из представителей потустороннего мира».

В предвечерние часы 19 декабря я сидел в своей комнате в отеле, писал, думал и планировал. С учетом всех обстоятельств я чувствовал себя не так уж и плохо. Праздничное возбуждение, с каждой минутой усиливавшееся на улицах под моими окнами, на меня определенно подействовало. Предвкушая долгую ночь, я заставил себя вздремнуть. А когда проснулся, ежегодный фестиваль в Мирокаве начался.

V

Крики, суматоха, кутежи. Я сонно добрел до окна и сверху посмотрел на город. Казалось, что все огни Мирокава пылают, за исключением района под холмом, превратившегося в черную пустоту зимы. Теперь зеленоватый оттенок города сделался особенно очевидным и протянулся везде, как гигантская зеленая радуга, растворившаяся в небе и, фосфоресцируя, уходившая в ночь. Вокруг сияла искусственная весна. Улицы Мирокава бурлили жизнью: на ближайшем углу оглушительно играл духовой оркестр; громко гудели клаксоны машин, на которые сверху забирались смеющиеся прохожие; из бара «Красный петух» вывалился какой-то мужчина с широко распростертыми руками и закукарекал. Я пристальнее всмотрелся в празднующих горожан, выискивая клоунские наряды, и вскоре с восхищением увидел. Красно-белый костюм с шляпой одного цвета, лицо загримировано под благородный алебастр. Он казался клоунской реинкарнацией белобородого рождественского шута в черных сапогах.

Однако этот шут не собирал дань уважения и любви, обычно полагающуюся Санта-Клаусу. Мой бедный приятель-клоун находился в середине кольца гуляк, толкавших его друг к другу. Он вроде бы соглашался на такое жестокое обращение с готовностью, но все равно эта странная игра была унизительна по сути. «Клоуны у нас тут только те, кого выбрали», — эхом отозвался в голове голос Бидла. «Выбрали, чтобы помучить» — это будет ближе к правде.

Одевшись потеплее, я вышел на сияющие зеленые улицы и недалеко от отеля столкнулся с персонажем в ярком мешковатом костюме с нарисованной широкой сине-красной ухмылкой. Его вышвырнули из аптеки какие-то юнцы.

— Полюбуйтесь на урода, — сказал тучный пьяный мужчина. — Полюбуйтесь, как урод падает.

Первой моей реакцией был гнев, тут же сменившийся страхом, — я увидел, что рядом с жирным пьянчугой идут еще двое. Они направились ко мне, и я напрягся, приготовившись к стычке.

— Позор! — воскликнул один из них, сжимая в руке горлышко винной бутылки.

Но обращались они не ко мне, а к клоуну, которого швырнули на тротуар. Трое гонителей рывком подняли его на ноги и плеснули вином в лицо. На меня никто не обратил внимания.

— Отпусти его, — сказал жирный. — Ползи отсюда, урод. О, он летит!

Клоун затрусил прочь и быстро смешался с толпой.

— Погодите минуточку, — обратился я к троице забияк; те, спотыкаясь, уже пошли дальше. Я быстро решил, что имеет смысл попросить их объяснить, что тут сейчас произошло, тем более среди шума и суматохи праздника. Как можно веселее я предложил им зайти куда-нибудь и выпить. Они не возражали, и вскоре мы уже теснились за столиком в «Красном петухе».

Пропустив несколько стаканчиков, я рассказал им, что приехал из другого города. Почему-то это их ужасно обрадовало. И я сказал, что не понимаю кое-чего в их фестивале.

— Не вижу, что тут понимать, — пожал плечами жирный. — Это только то, что видишь.

Я спросил о людях, одетых клоунами.

— Это уроды. В этом году настала их очередь. Каждый становится клоуном по очереди. На следующий год может настать моя. Или твоя, — заявил он, ткнув пальцем в одного из своих дружков. — А уж когда мы узнаем, который из них ты…

— Дурак ты! — недовольно отрезал «будущий урод».

Это было важно — то, что люди, играющие роль клоунов, остаются (или хотя бы пытаются остаться) анонимными. Такая мера наверняка помогает жителям Мирокава избавиться от внутреннего запрета обижать своих соседей или даже родственников.

Из того, что я увидел позже, стало понятно, что жестокость не заходит дальше игривой грубости. Лишь отдельные группы буянов по-настоящему пользуются преимуществом данного аспекта фестиваля; большинство горожан с удовольствием наблюдают за происходящим со стороны.

Трое моих юных друзей оказались абсолютно бесполезными, когда я попытался выяснить смысл этого обычая. Они считали его просто развлечением, думаю, как и большинство жителей Мирокава. Это я мог понять. Полагаю, средний человек не сумеет объяснить, почему такой знакомый праздник, как Рождество, празднуется в том виде, как сейчас.

Из бара я вышел один. Выпитое никак на меня не подействовало. На улице продолжалось общее веселье. Из квартир доносилась громкая музыка. Мирокав полностью преобразился, превратившись из степенного маленького городка в анклав сатурналий в самый разгар мрачной необъятности зимней ночи. Но Сатурн — это еще космический символ уныния и бесплодия, столкновения противоположностей, заключенных в едином мире. И пока я, чуть под хмельком, брел по улице, внезапно открыл, что и в зимнем фестивале имеется конфликт. Кажется, мое открытие и было тем секретным ключом, который Тосс утаил в своей статье о городе. Как ни странно, но именно то, что я ничего не знал о внешней стороне фестиваля, помогло мне понять его истинную природу.

Я смешался с толпой на улице, получая искреннее удовольствие от царившего вокруг шума, как вдруг заметил на углу странно одетое создание. Это был один из клоунов Мирокава в потрепанном, совершенно неописуемом костюме в стиле клоуна-бродяги, но недостаточно экстравагантном, чтобы быть смешным. А вот лицо наверстывало то, что не удалось скучному костюму. Мне еще никогда не доводилось видеть настолько необычного осмысления клоунской внешности. Клоун стоял под тусклым уличным фонарем. Когда он повернул голову в мою сторону, я понял, почему он показался мне знакомым. Узкая, гладкая, бледная голова; большие глаза; овальное лицо больше всего напоминало череп — кричащее существо на той знаменитой картине (память мне изменяет). Эта клоунская имитация соперничала с оригиналом, демонстрируя шокирующий, крайний ужас и отчаяние: бесчеловечное подобие, более подходящее чему-нибудь под землей, чем на ней.

В ту же секунду, как я увидел это существо, я подумал про обитателей того гетто у подножия холма. В его повадке чувствовалась та же тошнотворная покорность и апатичность. Вероятно, если бы я не выпил, то не решился бы на тот поступок, который совершил. Я решил поддержать одну из прочных традиций зимнего фестиваля, потому что меня ужасно раздражал вид этого мрачного клоуна-самозванца. Дойдя до угла, я с хохотом толкнул это существо — «Ууух!». Он, попятившись, споткнулся и упал на тротуар. Я снова захохотал и огляделся, ожидая одобрительных возгласов гуляк. Однако, похоже, никто не оценил мой поступок и даже не дал понять, будто заметил то, что я сделал. Они не смеялись вместе со мной, не тыкали в нас пальцами, а просто проходили мимо, кажется, даже ускоряя шаги, чтобы побыстрее уйти с места происшествия. До меня дошло, что я нарушил какое-то негласное правило, хотя казалось, что мой поступок вполне согласовывался с общим обычаем. В голову пришло, что меня могут даже задержать и предъявить обвинение за то, что в других обстоятельствах безусловно расценивалось бы как преступление. Повернувшись, чтобы помочь клоуну подняться, и надеясь как-нибудь загладить свою вину, я обнаружил, что он исчез. Я угрюмо пошел прочь, подальше от сцены собственного неумышленного преступления, стремясь попасть на улицу, где не будет его свидетелей.

Я брел по глухим переулкам Мирокава, один раз устало остановившись и сев у стойки в небольшом баре, набитом посетителями. Там я заказал чашку кофе, пытаясь как-то взбодрить отравленный алкоголем организм. Грея руки о чашку и медленно прихлебывая из нее, я смотрел в окно на людей, проходивших мимо бара. Было далеко за полночь, но густой поток гуляющих не редел; никто не собирался так рано уходить домой. Мимо окна шел карнавал профилей, и я с удовольствием просто сидел и наблюдал до тех пор, пока одно лицо не заставило меня вздрогнуть. Это был тот самый ужасающий маленький клоун, которого я обидел. Но хотя его жуткое лицо выглядело знакомым, в нем появилось что-то новое, и я подумал: должно быть, здесь два таких отвратительных урода.