Двадцать пять дней на планете обезьянн - Владимир Витвицкий

— Привет, торгаш. Вижу, новую пригнал?

— Видишь ты правильно.

— Быстро. А про атлас, наверное, забыл?

— Обижаешь, комадрил! — пошарив на заднем сидении, Бабуинас протянул ему полскую, большого формата книгу. — На, пиши свою диссертацию.

— Спасибо, выручаешь ты меня, — пролистал атлас Примат. — Учиться никогда не поздно, а любви все возрасты покорны, вероно?

— Правильно.

— Сколько.

— Столько.

— Держи, — отдал деньги Примат, — ты настоящий друг.

— Я знаю, — согласился Бабуинас, — и заходи, если что.

— Если что, то обязательно.

Подмигнув поворотниками, автобабуин выехал на дорогу, а к Примату подбежали Семь и Восемь, и ему пришлось спешно засунуть книгу с картинками в сумку.

— А что это, дядя Примат? — поинтересовался Восемь.

— Ничего интересного, — соврал он, — справочник.

— А посмотреть можно? — с другой стороны атаковал Семь.

— Потом, — пообещал им хитрый обезьянн, — вон ваш папа идет.

Появился Абызн с уже традиционными батонами в руках.

— Где ты был? Бабуинас новую тачку пригнал, хвалился.

— По машинам, быстро, — прикрикнул папаша на детенышей и невольно пресек направленное на атлас любопытство, загнав их на заднее сидение и вручив им пакет с батонами. — Крутятся же обезьянны!

Примат согласился с кручением вокруг и сквозняком внутри, а когда подъехали к дому, спросил:

— Ты в выходные долго спишь?

— Делаю попытки, а что?

— Да вот думаю в следующее воскресенье по дебрям побродить. Подбросишь меня к ним поближе? Маршрут, похоже, я уже выбрал.

— Очень рано?

— На сто двадцатый километр. Смотри, как тебе удобнее.

— Значит рано. Отвезу, об чем речь?

29. Двадцатый день на планете обезьянн.

Еще через день, когда он почти закончил закатывать в скотч определенным порядком разложенные на столе фотографии — уменьшенные копии карт, взятых на прокат у Гамадряныча и теперь разложенных для сверки на полу, раздался звонок в дверь. Так звонят или почтальоны, или мафиози, и отложив ножницы и ленту, Примат поспешил к двери, а открыв, обнаружил на площадке парнишку самого субтильного вида, наверное еще школьника, с большой сумкой через плечо. В таких сумках, вероятно, таскают скейты? Время летит — после разговора с Горильевым прошло уже дней десять.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался парнишка, — я принес то, что вы заказывали.

— Заходи, — пригласил его внутрь Примат, удивляясь возрасту курьера.

— Посмотрите, — не изменяя вежливости, парнишка отдал ему сумку.

— Подожди здесь, хорошо? — забрал сумку Примат и ушел в комнату, одновременно спортзал, спальню, а вот теперь еще и фотомастерскую и вот-вот оружейную.

В сумке оказался автомат, короткий, как он и заказывал, без пламегасителя, но с резьбой для глушителя по наружному срезу ствола. Глушитель — похожая на велосипедный насос трубка тоже здесь, а так же пустой магазин и две пачки патронов — все по заказу. "Коротыш" — так называется автомат, принесенный ему худосочным курьером, удобство короткого ствола плюс бесшумность. Быстро разобрав автомат и убедившись, что все в порядке и достав "зеленые", Примат вышел в коридор.

— Все нормально? — убивая вежливостью, поинтересовался парнишка.

— Да, держи, — протянул деньги Примат.

А на столе фотографии, на полу карты, на диване разобранный автомат, и сухой осенний лист рябины на белом, исчирканном расчетами маршрута, бумажном листе. Сумасшествие? Но ощущения нереальности нет, как и нет желания пнуть все эти бумажки и железки. А в окно Примат увидел, как развязной подростковой походкой уходит вежливый снаружи и жестокий внутри оруженосец, унося честно заработанные "грины", а прямо напротив окна нарисовался невзрачный мужичонка в сером плаще. Остановившись на тротуаре и задрав голову, он, в тайном любопытстве, кажется, смотрит прямо на него? Но показалось, нет никакого мужика и серого плаща, исчез как привидение — только случайный взмах ветра подхватил и тут же оставил в покое с десяток желтых листьев.

В тот же день, закончив поклейку скотча, он зашел в гараж к Гамадрянычу — вернуть одолженные карты. Вообще-то это секретная вещь, но старый служака Гамадряныч надыбал их, когда служил на границе. Он ветеран и помнит генедрилов лейтедрилами, чего ему бояться? А карты хороши — все рыбаки и охотники поят его за это, а клан этот хоть и состоит из слухов, но не из доносов.

— Выпить не хочешь? — жестоко поинтересовался старый воин.

— Нет, только не сейчас, — помня ужасное, воскликнул Примат, — убьешь меня раньше времени.

— Уверен? — настоятельно уточнил любитель хорошей водки и красивой северной природы.

— Нет! За карты спасибо.

30. Комментарий.

Ну что, мучачос, накидал в мамон пельменей с маслицем "Колибри" и кетчупом "Балтимор"? Отринь пельмени, а так же манты, ханси, чебуреки. Выкинь водку-самогонку. Пукни минералкой. Икни, очнись, мучачос, и представь себе ангела, раскинувшего крылья и скользящего в потоке теплых восходящих судеб. О, растирающий мамон (в движении — плевки), сдрыстни с табуретки! Прижмись, не ухом — лбом, глазами к оконному стеклу! Тогда, возможно, ты поймаешь мгновенье взмаха быстрых крыльев, тревожащих тебя и ветер? И не заглядывай ему в глаза — они невидимы, но тяжелы. И снова упади на табуретку и даже не пытайся поймать оттенки неба, это невозможно. Поймать возможно лишь мгновенный ветер взмаха, вдруг дунувший листвой. А может снегом, падающим с ветки? А может пылью из пустыни? Но только я прошу тебя, мучачос, не будь чиканос и не лови руками.

— А сам-то ты ангела видел? — законно хавкнет чавкой кремовый мучачос. — Вот пэндос, разбубонил глюки, будто ангелов — как в Бульбандии картошки.

Я — видел! Есть точный адрес, и как раз в Бульбандии.

Не знаю, сколько было время, но это было то время ночи, когда тепло земли, смешиваясь с холодом неба, рождает туман и замирание, давая звукам жить как бы отдельно от всего затихшего. Звуки — как звезды, свободны и легки, а туман заполняет собою сады и дороги. Неплотная муть — туман прозрачен вверх, и звуки не глухи, и ясно видны звезды.

Мы торопились — все-таки прохладно.

— Смотри, — сказал я ей.

В проулке, в полусотне метров от нас, а может быть и меньше, в ярком пятне белого света я увидел две черные фигуры, точнее силуэты — человека и собаки. Казалось, что пятно света позади них само по себе и не имеет к ним прямого отношения, они как бы облокотились, привалились к нему. В полнейшем безмолвии на нас смотрела черная фигура — силуэт человека, а силуэт собаки, задрав голову, смотрел на него. Это длилось мгновение, но длинное, протяжное — фигура черного человека была абсолютно и как-то развязно неподвижна, а в фигуре черной собаки угадывалось движение головы и черноты, и ожидание команды.