Двадцать пять дней на планете обезьянн - Владимир Витвицкий

Огромная серая капля, больше чем он сам — а сам он лось, в последний момент расправив сложенные в пике крылья и став от этого еще больше, плотно пронеслась над ним, казалось заглянув в самую его лосиную душу. Заглянула на мгновенье, а упругая воздушная волна от резко расправленных крыльев прошла по меху небесным холодом и сбила с деревьев множество серых, потому что в темноте, листьев. Дрогнули все четыре лосиных колена, и он ломанулся в сторону — оттуда, где страшно, туда, куда нужно, подальше от воздушных атак и ангельских взглядов.

На пульте замигали и запиликали несколько огоньков, но дежурный лейтедрил Лемуров не вздрогнул и даже не пошевелился, а лишь грустно посмотрел на них, привычно отмечая слаженность миганий.

Ангел, подняв и отправив в ночную пробежку еще парочку лосей, сделав над ними широкий круг и похлопав для острастки крыльями, и убедившись, что лоси трусят в нужную ему сторону — в сторону болот и пограничных секретов, мощными взмахами набрав скорость и почти касаясь крон невысоких деревьев, сбивая листья, в следующее мгновение приземлился за спиной Примата. Он не в обиде на обезьянна за свою ночную суету — ведь ангелы не спят.

Примат обернулся, почувствовав свежесть — просто порыв диковатого северного ветра качнул деревья, а листья, готовые к встрече с ним, осыпались вниз. Просто его нервирует предчувствие опасности, навстречу которой он уже двинулся, это понятно и не стыдно — ни перед собой и уж тем более перед кажущимися в темноте взглядами. Он живой, пока, обезьянн, и имеет право на нервы, а насчет темных взглядов — да у него самого глаза чернее ночи, а в них уже пустые, но еще живые степи.

Ангел, приземлившись, сложил свои большие крылья, необходимые в полете, но неудобные в лесу.

На исходе второй день пути, и к вечеру Примат дошел до им же намеченного рубежа — пограничных болот, как водится, напичканных секретами, сигналами и хитрыми ловушками, в общем всем тем, до чего додумалась к этому времени и к этому месту пограничная мысль. Однако колючки здесь нет, а болота — начало невидимой полосы, и если обезьянн зайдет туда, то его обязательно заметят, вычислят и повяжут, так что для рыбаков и охотников болота — рациональное табу.

Но он не охотник и не рыбак, и точно не рационален, при этом вынослив и быстр. Еще до наступления темноты, выйдя на рубеж ночного старта, он поел, подогрев точно выверенную порцию на сухом горючем. Сухое горючее не дает дыма, а разводить бездымные костры он не умеет. Затем он отдохнул, даже поспал, и сейчас, дав темноте фору в один час, снова повторил по карте ночные ориентиры. Их на болотах не так уж и много, но обнаружить их проще. Он не знаменитый следопыт и не друг оленеводов, но с топографией знаком, и за два дня пути ни разу не сбился с намеченного маршрута. Вот только кажется, что некто или нечто время от времени пялится на него из темноты, подталкивая в спину, и подумалось, что если все время пытаться уйти от этих взглядов, или страхов, то точно не заблудишься и не промахнешься.

Примат сложил фотогармошку и засунул ее за пазуху — еще понадобится в быстром ночном броске через хитроватые пограничные болота. Ну а первый шаг предопределен — прочь от любопытной к нему ночи.

Улыбнулся ли ангел, через плечо обезьянна подсмотревший, или подсказавший маршрут? Может да, а может и нет — он со снисхождением относится к обезьяннским нервам и производным от них выкрутасам. Он правильно погнал лосей.

— А он лось, он просто лось, — без всякой радости заметил комадрил тревожной группы лейтедрил Мартышин, глядя на пульт контроля.

— А может, лосиха? — согласился с ним дежурный, лейтедрил Лемуров, занося в журнал событий точное время и примерное место.

— Какая разница?! — не поддержал шутки недовольный Мартышин, отмечая про себя, что тревожная группа, впрочем, как и он сам, не очень-то торопится. Все умеют считать лосей, а бывает, за ночь их набегает с десяток.

— А представляешь, — продолжил предположения Лемуров, — что где-то, в далекой и жаркой пустыне, погранцы-бедуины пылят сейчас на своих верблюдах по барханам. Кого они там ловят? Тушканчиков? Диких верблюдов?

— Вэээрблууудиц, — Мартышин наконец-то услышал работу ГэТээСки, — Там нет болот. А вот в Бразилии, где много диких обезьянншшш… — размечтался он.

33. Двадцать третий день на планете обезьянн. Стремление к уровню моря в поисках нежной воды.

"Фаерлуппен?"

"Фраерпуллен!"

— Ну хватит! — по-русбандски возмутилась Шимпанзун и громко захлопнула учебник. Смешно взмахнул ушами дог — Бандерла привела его с собой. — Чухнен, скейтескуттер циклотронен?

(Поедем, прокатимся на велосипедах?)

— Веррик, скейтескутт, — сразу же согласилась Бандерла.

(Конечно, поедем.)

Они вышли из дома. Дог выбежал впереди всех — пес хочет, чтобы и его взяли на прогулку, и в несколько прыжков он уже перемахнул на другой берег по короткому мосту. Но его не взяли.

Велопоездки уже традиция, но осень понемногу сдает свои позиции, и скоро облетят все, слабеющие с каждым часом листья, и тогда велосипеды придется спрятать до лучших времен, так что жить традиции — лишь пару недель.

А они снова завернули на набережную, и Шимпанзун снова посетила тайное для себя место — плавучий причал, приспособленный для приливов и отливов. На нем гулкие шаги и совсем рядом плещется вода. Серая вода — неделю назад кончился сентябрь.

— Есть мнение, Бандерла, что вода должна быть нежной. Не знаешь, чье это мнение? И почему?

— Нет-таа, — исковеркала русбандское слово смешливая подруга.

— И я нет-таа. А красивое здесь место, правда? И рядом холодная вода…

— Штокмен?

(Почему?)

— Штокмен екки шток!

(Потому что потому!)

А когда вернулись, и когда радостно залаял не взятый на прогулку и уже забывший обиду дог, и когда с работы вернулись Гибне и ее муж Манкис, и все собрались в кучу поговорить о том и о сем, то никто из них не заметил… случайный зайчик, точечный блик на высоком склоне фьорда. Скоро вечер, и медленное падение Олнцеса в холодное северное море выдало неосторожного наблюдателя. Но никто не вздрогнул и даже не насторожился, а если бы и увидел, то не придал бы этому опасного значения — в размеренной жизни хрюхерносцев нет места для подозрений случайных отражений.

К Хрюхерносу Примат приблизился к исходу восьмого дня пути, и как ни странно, длинный путь не стал ему в тягость. Геврония вытянулась с юга на север узкой полосой побережья, обрываясь фьордами в море, так что он смог за неделю преодолеть ее ширину — с востока на запад. Северные территории — много места, но мало жилья, удобное безобезьяннье, и почти нет помех осторожному движению. А вот по побережью с внятной точностью рыбацкой целесообразности и расчетливостью военных баз расположились небольшие городки, и один из самых северных — Хрюхернос. Прижатый фьордами к воде, он спрятался внизу от ветра и сильных морозов, у теплого течения, и Примат, разглядывая его сверху, без труда сопоставил город и карту, и вслед за падающим в море Олнцесом спустился по склону фьорда, поближе к домам. Но все же остался на безопасном расстоянии, ожидая скорой темноты. Он ясно различил дом Гибнсенов — ведь Гибне, как нарочно, долго хвалилась фотографиями в аэропорту, и сразу же узнал дом Какерсенов — чуть дальше, через тонкую речку, почти ручей. Этот дом он четко выделил из ряда — он стоит сразу за мостом, и живут в нем Мак и Шимпанзун Какерсены. Они — причина его недельного перехода и сегодняшнего вечернего торжества, а ожидание темноты — праздник ожидания праздника.