Двадцать пять дней на планете обезьянн - Владимир Витвицкий

Но девочка промолчала, только пожала плечами, прислушиваясь к непривычно звучащим для нее русбандским словам.

— Твоя мама так хорошо говорит по-русбандски, не может быть, чтобы ты не знала ни одного слова.

Но девочка улыбнулась, и только. Гевронский характер, он закладывается с детства.

— Ладно, — сдалась Шимпанзун и отвернулась от моря, — поехали.

— Поеххалли, — протяжно согласилась Бандерла.

Копию, сделанную с карт Гамадряныча, Примат оценил только после многих часов движения. Конечно он уменьшил формат, для удобства, закатав подогнанные друг к другу фото в скотч, чтобы не намокли и не истерлись раньше времени. Прием рыбаков и охотников, так же, как и он снимающих копии с карт на фото или кальку. Военная карта позволяет безошибочно двигаться в незнакомой местности даже школьнику — она так задумана и испещрена внятными ориентирами, мимо которых пройти, не заметив, довольно трудно. Будь то ручей, отставший от ледника валун или просто одинокая корявая сосна — все это отмечено на карте. Из-за этих-то подробностей они и секретны, а до недавнего времени, до космических полетов — даже очень секретны, но только не для рыбаков и охотников. Им нужно одно — зверье или рыба, а чем дальше вглубь, тем больше дров, главное — добраться до этой глуши и суметь вернуться, для этого и существуют карты. А вот в соседней Гевронии, к которой он стал ближе километров на двадцать, выпускают красивые и достаточно подробные атласы, и именно такой привез погонщик импортных машин Бабуинас.

— Плюхер зондерщиппен фишерплюх, — с жутким русбандским акцентом прочитала крупные буквы Шимпанзун. Бандерле смешно.

(Рыбак ловит рыбу.)

Но до погранзоны еще порядком, и Примат, посчитав, что отошел от дороги достаточно далеко, решил проверить автомат — для этого он и взял две пачки патронов на один рожок. Он не собирается воевать со всем миром, даже с погранотрядом, тем более с русбандским, но пристрелять оружие нужно. Пачка в тридцать патронов, как раз на рожок, для пристрелки вполне достаточно, а так как глушитель может пробить, то придется немного пошуметь. Но для этого и существуют глухие места. А если кто и услышит, из охотников или лесников, то вряд ли подойдет — вспомнит о законе джунглей. А закон этот прост — увидел в лесу обезьянна с ружьем — прячься и живи дальше, помалкивай и гаси дымы.

Мишень он нарисовал еще дома — это черный прямоугольник точных размеров, пересеченный двумя белыми линиями. Линии помогут определить отклонение по вертикали и горизонтали и подскажут смещение мушки.

Дистанция сто метров, как того требует наставление, и Примат, спокойно прицелившись, выпустил первые четыре пули. "Коротыш" мягко шевельнулся в руке и плече, на счет раз-два-три-четыре, а звуки выстрелов громкими предателями разбежались по желто-красным просторам.

— Шмайхсер фаерлуппен флайплюх, — все так же издеваясь над четкостью звуков гевронского языка, выдавила из себя предложение Шимпанзун. Снова засмеялась Бандерла.

(Охотник стреляет по уткам.)

"Пыых, пыых", — толчками выдал автомат. Тридцать на четыре не делится, и Примат двумя оставшимися выстрелами опробовал глушитель. Нормально, тихо и не страшно.

— Фраерпуллен, — поправила ее Бандерла.

— Фраерпуллен? — переспросила девочку Шимпанзун, и у нее опять получилось не так, как нужно.

— Яа, яа, — со смехом поддакнула смешливая гевронка.

"Стреляет", — неслышно "проговорил" или "подумал" ангел. Хотя, как он может говорить, если не умеет дышать? И чем он тогда думает, этот ангел, любитель крыш и домашних кресел, воздушных полетов и телефонных прыжков? Да любит ли он кого, известен ли ему комфорт? Понятен ли уют? Знакома ли улыбка? Ангелу, разглядывающему через плечо Шимпанзун ее же каракули или измеряющему из-за спины Примата точность пуль. Точность — его работа. Ему надоели крыши, кресла и причалы, и, поднявшись в небо, он лег на крыло, паря над желто-красной безбрежностью осыпающихся листьев и зеленым постоянством хвои, следя за идущим и ждущей внизу.

Шимпанзун обернулась — будто кто-то или, скорее, что-то усмешкой, чужой и неуютной, усмехнулось из уютной гевронской пустоты.

Примат обернулся, быстро и резко — ему показалось, что кто-то или что-то смотрит на него, вместе с ним оценивая результаты пристрелки. Но вокруг лишь желтая листва.

Ну а вечером приехал Мак, кончился день, а затем и вечер. Встав с постели и подойдя к окну, чувствуя, как взгляд Мака бегает по ее обнаженному телу, она прислонилась влажным лбом к холодному стеклу, вглядываясь в отражение собой сереющей ночи. Кончился сентябрь, и ночь, набирая силу, предъявила свои права хоть и на время, но неумолимо угасающему с каждым оборотом Мезли дню. Скоро — ночи жить, а дню сереть.

Ее смутно тревожит чердачное окно в доме Гибнсенов, темное, в отличие от других. Кажется, что оно черным зрачком разглядывает их дом и заглядывает в спальню, и она уверена, что если бы ее не было здесь, то и окно не было бы таким любопытным. Это пустые страхи, но если долго вглядываться, то может что-нибудь привидеться — например, бесплотная тень за черным стеклом, ленивая, но опасная. Правда, в других окнах свет, и Шимпанзун знает, что за этими нестрашными — потому что свет, окнами живут вполне симпатичные, хоть и апатичные Гибнсены, и ее единственная — по воле судьбы и стечению обстоятельств, подруга Бандерла.

— Шимпанзун?

— А? Задумалась, — обернувшись, а значит отвернувшись от ночи за окном, извинительно и по-русбандски объяснила она Маку непонятную для него, свою национальную паузу.

— Чессенреппен, — осторожно, но настоятельно поправил ее Мак.

— О! — смутилась она, и повторив по-гевронски, — чессенреппен, — добавила все же по-русбандски, — так, глупые догадки.

И включила светильник. Ей нужен свет? Зачем?

32. Двадцать второй день на планете обезьянн. Пугание лосей.

А следующей ночью ангел напугал лося. Бродил обыкновенный осенний лось по осеннему лесу, никого не трогал, не размахивал рогами — а они у него большие, и даже не чавкал так чтоб очень громко, и уже было совсем вознамерился прилечь — но тут на беду сверху его заметил ангел. Ангелы видят в темноте ничуть не хуже, чем при свете. А заметив, ленивый ангел прервал свой ленивый полет и серым орлом спикировал на лося.

Почувствовав опасность быстрых крыльев, осенний лось перестал жевать, качнул рогами и задрал голову, впрочем, не так чтоб очень сильно, и уставился в чернеющее ночью небо.