Двадцать пять дней на планете обезьянн - Владимир Витвицкий

23. Четырнадцатый день на планете обезьянн.

Мичурина похоронили, как полагается, с почестями, то есть с оркестром из дюжины мундиров из местной инженерной части, с прощальным залпом из шести автоматов из той же части, и с Последним Пуском. В общем, все как заведено у обезьянн в таких, нередких в последнее время случаях — гибели обезьянна в дриле, то есть в бою. Родители Мичурина настояли на отпевании — относительно новом или хорошо забытом старом обряде для постимперских русбандов. Не очень-то набожных и плохо разбирающихся в церковных правилах, но потянувшихся к недавно обретенному или попятившихся к не так давно потерянному богу.

По этим правилам отпевание назначили в шестнадцать — загадочное число из легенд и преданий. Если им верить, то именно в это время, время перехода дня в вечер и случались чудеса воскрешений. Бывало, как говорят предания, на шестнадцатой минуте после шестнадцати погибшие в битвах прошлого воины вдруг оживали и выходили из своих могил. Но то, как погиб Мичурин, есть ли в этом доблесть? Так Примат впервые в жизни оказался в церкви.

Церковь расположилась на живописной возвышенности, над обширным, убегающим от ее пологих склонов промышленным районом и над кладбищем между склоном и рекой. Все продумано и очень удобно, но это удобство с самого начала и покоробило. Да и церковь, издали красивая, при ближайшем рассмотрении выдала огрехи — ее построили недавно, и судя по кирпичной кладке — небрежно. Видимо каменщикам было безразлично, что строить — церковь или кочегарку. А при строительстве, наверное, еще и приворовывали неслабо. И он не ошибся в подозрении — попы и приход оказались вполне соотносимы с серым кирпичом большого, но бездушного, на его взгляд, храма.

Мичурин лежал в закрытом гробу, в центре гулкого и полутемного зала. Темнота — тоже продуманность, чтобы были видны витражи и свечи, золото окладов и блеск одежд поющего священные тексты служителя. Ну а гулкость, как известно, зарождаясь в пустоте, часто превращается в торжественность.

Однако служитель опоздал! Прошло чудесное время между шестнадцатью и шестнадцатью, родственники молча зажгли свечи, не обращая внимания на советы служек, что мол, огни должны гореть только во время Последней Песни. Чуда воскрешения не произошло, а вот гроб в середине зала, как магнит, притягивал взоры и тела любопытной и неслишком образованной паствы. То есть прохожих, по случаю поверивших в бога и теперь с энтузиазмом растаскивающих освященную по какому-то поводу воду — из железной бочки, стоящей тут же, в зале, у стены. Резвые неофиты, или, как их там, прозелиты, расталкивая родственников умершего, пробирались, а лучше сказать — пробивались к самому гробу и, удовлетворив свое, несомненно божественное любопытство: "Что?" "Почем?" "Ненужно!", бодро отправлялись к бочке со святой водой — греметь там алюминиевыми бидонами и пластиковыми бутылками. Паства есть, а где же пастырь?

Наконец на крыльце загремели шаги, и в зал влетел, вероятно, не перекрестившись при входе, подзадержавшийся и запыхавшийся служитель, как и положено — с бородкой, но в джинсах и "блинах". Ими-то он и прогремел на крыльце, ну а потом и по гулкому полу, в предположительно тожественном, по случаю смерти обезьянна, зале. Промелькнул, как ширококопытная летучая мышь, а у Примата в руке заколебался маленький огонек тонкой свечи.

Но вот и батюшка, не отдышавшийся, не обративший ни на кого особого внимания, в спешке, в парчовых, поверх рясы полотенцах, надетых по случаю траура и связанного с этим действа, привычно помахивая то ли курильней, то ли метлой, приступил к обряду. Слова, торопливые — продолжение гулких шагов, заметались над головами скорбящих и, не задерживаясь для осмысления — вера противоположна знанию, дружно, одно за другим растворились в пространстве полутемных сводов. Однако даже служба не остановила и не остудила богобоязненных, праведных от одной только этой мысли прозелитов — они все так же гремели емкостями для святой воды.

Нельзя сказать, что смерть Мичурина произвела на Примата особо угнетающее впечатление, вернее, ее момент на горной дороге. Более того, не соглашаясь с доводами разума, он все же почувствовал некую закономерность, почти оправдание. Бунтовал только разум, не душа. Но здесь, в церкви, его развезло. С удивлением, похожим на ужас, он вдруг заметил, что тонкая свеча дрожит в его руке, и он ничего не может поделать с этой дрожью. Его достало несоответствие торжественного акта смерти и беспрерывное шарканье за спиной, гремящие бутылками святоводоносы. Удивляясь дрожанию свечи, он предупреждающе вытянул навстречу вновь прибывших руку. Водоносы насупились, но решили не связываться. Однако поковырявшись в благочестивых мыслях, отправились гундеть в тот угол, что отведен для святой торговли — туда, где шуршат обертками крестиков и иконок благочестивые продавцы и внемлющие им смиренные покупатели. Праведно удивившись, из-за прилавка вылезла служка-торговка, отягощенной кормой и, демонстрируя особенности православной фигуры и решимость богоугодных мыслей, с парой бутылок наперевес двинулась к священной емкости. Водоносы рыпнулись за ней.

"Всякий тут будет!" — соотнеся себя, торговлю и бога, и уровняв эти понятия, буркнула она на ходу, еле-еле справляясь с кормой и чувствуя ее инерционную поддержку, а так же поддержку священных текстов и группы водоносов, жаждущих пристегивающей к вере жидкости. Зря она буркнула — она ведь не знала, что Примата развезло, и что в руке его дрожит свеча.

Показательно загремела бутылка, зажурчала вода, перекрывая позорным звуком голос читающего Тексты, а перед непонимающим собственных мыслей Приматом нарисовалась, выделенная полусогнутой фигурой, обширная корма. Он борец, не футболист, но…

!!!Баабааах!!!

Со всевозможной дури.

Говорят, обезьянну присуща логика, а обезьянне интуиция. С удивлением Примат увидел, а затем и почувствовал, что его неслабая нога не врезалась прямо в ненавистную задницу, а лишь скользнула по ней. Служка, третьим глазом, шестым чувством, но как-то догадалась о летящей к ее утяжеленному жиром организму опасности и, вероятно без участия мозга, но с возможным присутствием веры успела убрать свою неподъемную задницу с линии атаки.

!!!Бабах!!!

Это предназначенная для воды емкость, приняв на себя всю силу пинка, просвистела в гулком церковном пространстве и возмущенным болидом врезалась пустыми пластмассовыми внутренностями в заполненную иконами стену, к счастью не задев никого и ничего. Тут же чьи-то руки схватили и потащили Примата, а он не стал сопротивляться, хотя дрожания свечи хватило бы еще на сто пинков, и запихнули в толпу скорбящих, подальше от боевых действий. Ну а "мисс корма", вякнув что-то нечленораздельное, но наверняка богоугодное, быстро ретировалась и растворилась в вмиг наступившей тишине. Больше никто не ходил и не булькал, однако свеча в руке так и не перестала колебаться.