Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

III. САЛОН1ЕРЫ

Французские женщины украсили закат феодализма не только прелестями своих лиц и нарядов, но и непревзойденной способностью сделать французское общество не просто сборищем сплетников, а важнейшей частью интеллектуальной жизни нации. Гиббон, возобновив в 1777 году свое знакомство с парижскими салонами, писал:

Если бы Юлиан мог сейчас вновь посетить столицу Франции [где он родился в 331 году н. э.], он мог бы побеседовать с учеными и гениями, способными понять и наставить ученика греков; он мог бы извинить изящные глупости народа, чей воинственный дух никогда не был ослаблен потворством роскоши; и он должен был бы аплодировать совершенству того неоценимого искусства, которое смягчает, утончает и украшает общение общественной жизни.41

А в одном из писем он добавил: «Мне всегда казалось, что в Лозанне, как и в Париже, женщины намного превосходят мужчин».42

Старые салонньеры неохотно покидали сцену. Мадам Жеффрин, как мы уже видели, умерла в 1777 году. Мадам дю Деффан почти дожила до конца века, войдя в историю как одна из любовниц регента43 и открыв салон, который просуществовал с 1739 по 1780 год. Она уступила большинство литературных львов Жюли де Леспинассе и новым салонам, а Гораций Уолпол, впервые пришедший к ней в 1765 году, нашел ее ассортимент стареющих аристократов неинтересным. «Я обедаю там дважды в неделю и терплю всю ее скучную компанию ради регента».44-то есть ради живых воспоминаний о том замечательном междуцарствии, которое задало тон французскому обществу и нравам на последующие шестьдесят лет. Но (добавлял Гораций) она сама «восхитительна [в шестьдесят восемь лет], так же жадно следит за тем, что происходит каждый день, как я за прошлым столетием».

Он так восхищался ее умом, никогда не встречая такого блеска в до сих пор подавленных женщинах Англии, что ходил к ней каждый день и делал ей комплименты, которые, казалось, восстанавливали ее золотые дни. Она выделила ему специальное кресло, которое всегда было зарезервировано для него; она баловала его всеми проявлениями женской заботы. Будучи сама несколько мужественной, она не испытывала неудовольствия от его почти женственной деликатности. Не видя его, она могла создать его образ, близкий к ее желанию, и влюбилась в этот образ. Имея возможность видеть ее, он никогда не мог забыть о ее возрасте и физической беспомощности. Когда он вернулся в Англию, она писала ему письма, почти такие же горячие от преданности, как письма Жюли де Леспинасс к Гиберту, и написанные такой прекрасной прозой, какую только мог показать тот возраст. В своих ответах он пытался сдержать ее восторг; его бросало в дрожь при мысли о том, что сделают английские Селвины с таким сочным мясом для сатиры. Она терпела его упреки, подтверждала свою любовь, соглашалась называть ее дружбой, но уверяла его, что во Франции дружба часто бывает глубже и сильнее любви. «Я принадлежу вам больше, чем себе. Я бы хотела послать тебе вместо письма свою душу. Я охотно отдала бы годы своей жизни, чтобы быть уверенной, что буду жива, когда вы вернетесь в Париж». Она сравнивала его с Монтенем, «и это самая высокая похвала, которую я могла бы вам дать, потому что я не нахожу ни одного ума, столь же справедливого и столь же ясного, как его».45

В августе 1767 года он снова отправился в Париж. Она ждала его с девственным волнением. «Наконец-то, наконец-то нас не разделяет ни одно море. Я не могу заставить себя поверить, что человек вашей значимости, стоящий у руля великого правительства, а значит, и всей Европы, может… бросить все, чтобы прийти и увидеться со старой сибиллой в углу монастыря. Это действительно слишком абсурдно, но я очарован… Идемте, мой наставник!.. Это не сон — я знаю, что не сплю, — я увижу вас сегодня!» Она послала за ним карету; он сразу же отправился к ней. Шесть недель он радовал ее своим присутствием и огорчал своими предостережениями. Когда он уехал в Англию, она могла думать только о его возвращении в Париж. «Вы сделаете мой закат куда более прекрасным и счастливым, чем мой полдень или рассвет. Ваша воспитанница, покорная, как ребенок, желает видеть только вас».46

30 марта 1773 года он попросил ее больше не писать.47 Затем он сдался, и переписка возобновилась. В феврале 1775 года он попросил ее вернуть все его письма. Она согласилась, деликатно предложив ему ответить взаимностью. «Вам надолго хватит огня, если вы добавите к своим все те, что получили от меня. Это было бы справедливо, но я оставляю это на ваше благоразумие».48 Из восьмисот его писем к ней сохранилось только девятнадцать; все ее письма были сохранены и опубликованы после смерти Уолпола. Когда он узнал, что ее пенсия прекращена, он предложил заменить ее из своих собственных доходов; она не сочла это необходимым.

Крах ее романа омрачил естественный пессимизм женщины, которая не замечала красок жизни, но знала ее мели и глубины. Даже в своей слепоте она могла видеть сквозь все галантные поверхности неутомимый эгоизм самого себя. «Мой бедный наставник, — спрашивала она Уолпола, — неужели вы встречали только чудовищ, крокодилов и гиен? Что касается меня, то я вижу только дураков, идиотов, лжецов, завистников и иногда вероломных людей… Все, что я вижу здесь, иссушает мою душу. Ни в ком я не нахожу ни добродетели, ни искренности, ни простоты».49 Религиозные убеждения мало чем утешали ее. Тем не менее она продолжала ужинать, обычно два раза в неделю, и часто обедала вне дома, хотя бы для того, чтобы избежать скуки дней, таких же темных, как и ночи.

Наконец она, научившаяся ненавидеть жизнь, перестала хвататься за нее и примирилась со смертью. Болезни, которыми страдает старость, набирались и набирались, и она чувствовала себя слишком слабой в свои восемьдесят три года, чтобы бороться с ними. Она вызвала священника и без особой веры предалась надежде. В августе 1780 года она отправила Уолполу свое последнее письмо:

Сегодня мне еще хуже…. Я не могу думать, что это состояние означает что-то, кроме конца. Я не настолько силен, чтобы бояться, и, поскольку я больше не увижу вас, мне не о чем сожалеть…Развлекайте себя, мой друг, как можете. Не тревожьтесь о моем состоянии… Вы еще пожалеете обо