День Победы. Гексалогия (СИ) - Андрей Завадский

— Похоже, в городе сопротивляемся только мы одни, — мрачно произнес Ярослав, обведя взглядом растерянных, не на шутку перепуганных товарищей. — И долго это не продлится. Эти уроды хорошо координируют свои действия. Районные отделения уже в их руках, значит, скоро сюда стянутся все силы, и тогда нас сомнут. Расстреляют из РПГ, а затем только трупы наши останется в кучку собрать, чтоб не мешались под ногами. И время они выбрали для нападения самое подходящее. Все сотрудники сидят по домам, без оружия, и добраться до арсенала у них нет никаких шансов.

— Что же делать будем, Яр? — спросил хмурый старшина, голова которого уже была перебинтована, после того, как в нее угодил осколок стекла при последнем обстреле. На плече его болтался компактный девятимиллиметровый пистолет-пулемет «Кедр» с длинным прямым магазином на тридцать патронов. Судя по россыпи коротких цилиндрических гильз от девятимиллиметровых патронов под ногами, полицейский уже успел воспользоваться своим оружием по назначению.

— Мы здесь одни, в настоящем кольце. Ближайшие крупные силы полиции — в соседней области, в сутках пути, как минимум. Да и не дадут им так просто в город войти, причем не факт, что там сейчас такое же не началось, — добавил Васильев, кивнув в сторону оконного проема, в который уставился ствол ПКМ.

— А может, попробуем прорваться? — с надеждой предложил опер, баюкавший на руках винтовку СВД, из которой он уже успел немало пострелять в это утро. — Они наверняка не ждут такого. Отбросим их огнем из всех стволов, а пока опомнятся, выйдем, и ходу отсюда! «Броня» у нас есть!

Бронированный микроавтобус ГАЗ-27057 «Ратник», созданный на базе пассажирской «Газели и совсем недавно принадлежавший местному ОМОНу, как и расстрелянный нападавшими «Урал», стоял во дворе, целый и невредимый. Баки были наполнены по самую крышку, хоть сейчас в дорогу.

— Нас здесь почти шестьдесят человек, — пожал плечами Васильев. — А в «Газель» сколько поместится? Двенадцать? Ну, хорошо, пятнадцать, если потесниться. А остальные как? Бросить? А кого? Их, может?

Старший лейтенант указал на забившихся в дальний угол девчонок в мятой униформе. Все время, пока шел бой, они просидели в оружейке, рыдая и вздрагивая от каждого выстрела, и лишь теперь осмелились выбраться из своего ненадежного укрытия.

Опер, предложивший идти на прорыв, пристыжено опустил взгляд. Он не был трусом, просто сейчас утратил самообладание, как и многие из его товарищей. Васильев понимал этого человека. Он и сам из последних сил боролся с отчаянием, стараясь заставить себя верить в счастливый исход. Правда, получалось это неважно.

Сейчас было хуже и страшнее, чем в Дагестане или Чечне. Тогда омоновцы, попав в самую, казалось бы, безвыходную ситуацию, все равно чувствовали за собой силу, верили, что помощь на подходе, и потому сражались со всем возможным отчаянием. Теперь же можно было рассчитывать только на самих себя, и Ярослав понимал, что долго они обороняться не смогут. Он оценил своего противника, и сознавал, что кабинетные работники и постовые, привыкшие иметь дело с уличными грабителями и подвыпившими гопниками, не смогут долго противостоять хорошо оснащенным и обученным боевикам.

Но было и еще одно отличие от прошлого кавказского печального «опыта» старшего лейтенанта. Тогда он и его товарищи сражались до последнего вздоха зная, что смерть лучше, чем плен. Им не раз приходилось видеть тех, кто побывал в руках ваххабитов. Иногда живыми, но чаще уже мертвыми, и никто не хотел испытать на собственной шкуре жуткие мучения. Сейчас же враг был другой. О партизанах было известно всем, и многие откровенно поддерживали их. Это были не бандиты, не звери в человечьем обличии, до сих пор бродившие по склонам Кавказа. Да, они нередко проявляли жестокость, но никогда без причины, и только в бою. Они искренне верили, что сражались за свою страну, за Россию, ту же, которой служил и сам Ярослав Васильев, надевший вновь погоны по призыву нового правительства.

— В общем, мужики, расклад получается такой, — произнес после недолгого молчания старший лейтенант, подводя итог импровизированному военному совету и не забывая при этом поглядывать наружу. — Через пару минут эти, снаружи, атакуют, уже всерьез. Нас мало, уйти отсюда мы не можем, да и некуда. Рассчитывать на то, что кто-то явится на помощь, тоже глупо. Если это случится, то не раньше, чем завтра, пока там, в штабах, раскачаются, придут в себя. К тому же много раненых, кое-кто без медицинской помощи протянет, хорошо, если пару часов. В плюсе то, что у нас много оружия и патронов, но противнику мы в огневой мощи все равно уступаем. У них и гранатометы и, вероятно, «Шмели». В общем, хреновый у нас расклад.

Кто-то присвистнул, иные выругались, представив, что будет, если по УВД откроют огонь из реактивных огнеметов. Полицейские достаточно хорошо представляли, какие разрушения произведет граната «Шмеля», разорвавшись внутри здания. По последствиям это будет равноценно обстрелу из гаубиц.

— По закону мы должны вести бой, сколько сможем, выполняя свои обязанности. Но тогда мы все, скорее всего, погибнем, пусть и противник понесет немалые потери. Там, снаружи, тоже русские, и они верят, что сражаются за правое дело, как и мы. Это не уголовные отморозки, не обкуренные ваххабиты. Они — солдаты, как и мы, служащие России так, как считают верным. И поэтому я предлагаю выполнить их требования.

После этих слов ругаться стали все разом, но больше от растерянности, а не со злости. Васильев, подняв руку и призывая к тишине, продолжил:

— Нам с этими людьми делить нечего. Мы будем убивать друг друга, только радуя американцев, которым как раз это и нужно. Я не хочу, чтобы ваши жены становились вдовами, а дети — сиротами, не хочу, чтоб вы гибли от рук своих соотечественников. Это не правильно! Русские не должны убивать русских! И потому я предлагаю всем прекратить сопротивление!

Ярослав Васильев замолчал, и остальные тоже умолкли, оставшись на миг наедине с самими собой. Возможно, в эти секунды каждому предстояло сделать самый важный выбор. Ощущение неправильности, противоестественности происходящего посетило не только старшего лейтенанта, так думали многие. На Кавказе каждый видел, с кем воюет, от какого ужаса защищает и тот далекий край, и свой собственный дом. Да, там тоже приходилось стрелять в русских, в тех, для кого деньги оказались важнее и ценнее памяти и чести, но те русские ничем не отличались от своих обезумевших от крови хозяев. Здесь все было иначе, и теперь предстояло решить свою судьбу.

Васильев взглянул на часы. Еще минута и будет поздно, начнется бой, придется стрелять. Он был готов к тому, чтобы убивать и умирать, но стоило только взглянуть на тех девчонок, жавшихся в угол, на истекавшего кровью сержанта, лежавшего на полу дежурной части, среди стеклянного крошева, и становилось больно, сердце обливалось кровью.