Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Делль Виктор Викторович

Золотые кудряшки, вздернутый носик…

Как похожа!.. Нет, не похожа! Это же она!

– Зоя! – крикнул я, еще не веря. – Зоя!

Она остановилась недалеко от меня. Повернулась, отыскивая что-то глазами в конце улицы. Потом снова глянула в мою сторону:

– Вы меня?

– А кого же еще! – лихим жестом я смахнул щегольскую фуражку на затылок. – Вы ведь Зоя, не так ли? Из седьмой армии, москвичка?

Удивилась:

– Откуда вы меня знаете?

– Откуда и вы меня. Помните – Ясапати? Вы сидели на скамейке между двумя конвоирами, и я подумал, что вас поймали. Мата Хари, – рассмеялся я.

– Шпионка, что ли?

– Точно! И даже пожалел вас. Такая красивая – и под расстрел.

Она улыбнулась:

– А я вас совсем не помню.

«И хорошо! – подумалось мне. – Представляю, как я тогда выглядел. Мокрый, зеленый, щетинистый».

– Что вы здесь делаете, Зоя? Или тут разместилась ваша редакция?

– Нет, что вы! Нам до нее еще ползти и ползти.

– Ползти? На чем?

– Вон видите газик? – она снова посмотрела в конец улицы. Там действительно стояла какая-то полуторка, вокруг озабоченно носился шофер с инструментами. Поодаль стояла группа девушек, явно увлеченных беседой. Слышался смех. – Вообще-то у нас не машина, а драндулет без тормозов, – пояснила Зоя, – Когда редакция переезжает на новое место, реалы, печатную машину и все другое мало-мальски ценное отправляют на исправных ЗИЛах. А всякое малостоящее барахло, и нас в том числе, на этой. Плетемся тихим шагом, робким зигзагом. В принципе, правильно. Им надо скорее попасть на место, установить оборудование, начать делать газету. А нам, корректорам и прочему канцелярскому люду, попасть хотя бы к выпуску номера.

– Нечего сказать, отношеньице! – возмутился я. – Люди в последнюю очередь, да еще на машине без тормозов.

– Ну, это не совсем так. Наборщики и печатники едут на первых машинах, а мы… Петька, это шофер, перед спуском высаживает нас из кузова, а сам сует в тормоза какие-то железяки, не дает разгоняться. А на особенно крутых спусках становится на подножку, чтобы в случае чего успеть спрыгнуть. А мы спускаемся по скосам, цветочки собираем, песни поем, Даже приятно! Представляете, Петька по длиннющему серпантину, а мы всего метров двести. И насидимся, и наотдыхаемся, пока он подъедет.

Смех у нее тихий, приятный. И улыбка нежная.

– А сюда вы как забрели?

– Да вот ищу, где бы напиться. Только все калитки заперты. Никого! Словно все повымирали.

– Ну, мы их сейчас оживим!

Я шагнул к калитке с грозной надписью на табличке: «Позор, злы кочет!», сильно стукнул кулаком.

– Вы не знаете, что означает эта надпись? На многих калитках «Позор, злы пес!» Ну «злы пес» – это я еще понимаю. А позор? Почему «позор», если злая собака? Или это фашисты их заставили?

Я рассмеялся:

– Нет. Просто «позор» по-словацки – «внимание». То есть «Внимание, злая собака!»

– Вот оно что? А кочет?

– Над этим пока не задумывался. Скажем «кочет» – петух. Петуха, значит, беречься? Опасный зверь, ничего не скажешь… Впрочем, сейчас точно узнаем.

За калиткой кто-то учащенно дышал, но открывать не решался.

Я постучал энергичнее:

– Эй!.. Эй!..

В щели показалось перепутанное женское лицо.

– Вас… Вас волен… – пыталась она произнести по-немецки.

– По-венгерски понимаете? – спросил я, вспомнив, что здесь, в Южной Словакии, много венгров.

– Да, да! – обрадованно закивала женщина. – Так вы венгр?

– Не совсем. Я русский офицер. А это русская девушка. И она хочет пить. Принесите поскорее кувшин с прохладной водой и стакан. А еще лучше – два.

Словачка заспешила к дому, шурша многочисленными юбками, надетыми одна на другую.

– По какому вы с ней говорили?

– По-венгерски.

– Вы венгерский знаете? – на ее лице отразилось удивление, смешанное с уважением. Я в своих собственных глазах сразу вырос на целую голову.

– И венгерский, и немецкий, и английский… И румынский… Правда, румынский не очень здорово, – самокритично признался я, – но все же понимаю. И объясниться вполне могу. Словом, штиу романешти.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Женщина уже спешила с ведром и посудой.

Я налил стакан, выпил. Потом наполнил другой и подал Зое.

– Можете пить, вода свежая, ничего не примешано. Блюдечко не догадалась принести, умница.

– Ничего, ничего! Выпила, попросила еще…

– Слушай, Зоя, а если на «ты»? Ведь мы, можно сказать, уже с осени знакомы. Полгода.

Она или думала о другом и пропустила мое предложение мимо ушей, либо вообще не услышала.

– А можно спросить ее насчет кочета?

– Почему же нельзя? – слегка обиженный, я повернулся к словачке. – Мадам, у вас на табличке: «Позор, злы кочет». Не «пес», а «кочет»?

– Нема, нема уж того кочета, – она тщательно отерла кончиком цветного платка каждый глаз в отдельности. – А был кочет, был. Такой молодец. Как чужак заберется во двор, скакнет на голову и норовит клюнуть, да побольнее.

Я перевел.

– А где он теперь?

– Сварили и съели.

– Нечего было есть? – сразу же прониклась сочувствием Зоя.

– Господи! И гуси! И ути! И курицы! Да всего полно.

– Почему ж тогда?

– А немцы тогда отступали с Грону. Староста прибежал и приказал сейчас же отрубить кочету голову. Запрыгнет, говорит, на немецкого офицера, а тот возьмет и велит спалить всю деревню.

Словачка сложила посуду в ведро:

– Больше ничего не треба, господин полковник?

Я рассмеялся:

– Был полковником. Вот только вчера разжаловали.

– Еще будете, еще будете. Молодой совсем… Ну, спасибочки, спасибочки вам, добри люди.

Она хлопнула калиткой. Лязгнула щеколда.

– Что ты смеялся?

О, вот уже и на «ты».

– Она назвала меня полковником.

– Будешь!

Мне стало еще смешнее:

– Вот-вот! Она тоже так сказала, что буду.

– Смейся, смейся!.. А ведь зеленоглазые – вещуньи… Мне еще бабушка говорила.

Видно, Зоя была совсем не прочь продолжить наш веселый треп.

Но тут…

Но тут, в самый неподходящий момент, с того конца улицы донесся нестройный девичий хор:

– Зоя! Бегом! Едем! Зойка, скорее!

– Ой! – и понеслась к своей полуторке, небрежно махнув мне на прощанье. – До свидания, старший лейтенант.

– Где? – крикнул я вслед. – Где свидимся? И когда?

– В Москве, конечно. В шесть часов вечера после войны.

Ее немудрящая шутка, гулявшая тогда по всему фронту, вдруг заставила сжаться сердце. Жди! Так только в фильмах бывает!

Я смотрел, как она подбежала к подругам, как те, уже с машины, протянули ей руки, затащили в кузов.

И полуторка тронулась нехотя, протестующе визжа и фыркая клубами черного дыма. Сначала вроде бы ко мне, а потом развернулась и потащилась в обратную от меня сторону.

А Зоя, завязав косынку, снова помахала мне.

Хорошая девчонка!

Веселая! Добрая, миленькая такая. И красивая! А глаза в самом деле зеленые. Или голубые? Или все-таки зеленые?

Вот болван! Смотрел, смотрел во все глаза – и даже глаз не разглядел.

События понеслись, как усталая лошадь, почуявшая вдруг близкий конец пути. Санкт-Пельтен, Баден…

Меня крутило и бросало, как щепку в водовороте. Метался на перекладных, на нашем фанерном По-2, гонялся за нужным человеком на своих двоих. Пасечник совсем не то, что Безвесельный, не давал нашему брату трепаться с хихикающими, остроязыкими, все знающими канцеляристками. Вперед и вперед! И, главное, – дальше и дальше от седьмой гвардейской. Та уже подбиралась к Праге, а я трясся на По-2 к озеру Нойзидлер – там объявился неизвестный никому доселе антифашистский партизанский отряд аж из пяти штыков во главе с католическим ксендзом. Что это? Перевертыши? Попытка по дешевке нажить политический капитал у будущей власти?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

И вдруг щепка легла на дно, перестав не только мотаться, но и вообще ощущать какое-либо движение.

У меня есть маленькая фотокарточка, которую я вот уже пятьдесят лет храню как зеницу ока. На подоконнике, возле распахнутого окна, сидит молоденькая девушка-лейтенант.