Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Делль Виктор Викторович

Все готовы, все во главе с послом Пушкиным на своих местах. Ждем прибытия поезда.

Осталось три минуты. Две. Одна.

Наиболее нетерпеливые тянут головы вдоль путей.

Нет ничего.

Время!

Поезда нет!

Начинается легкая паника и, прежде всего, среди венгерского начальства. Железнодорожники в больших чинах устремляются к главному корпусу вокзала. Будут, видно, наяривать по телефону, по рации.

А поезда все нет!

Уже десять минут прошло. Что случилось?

Бегут обратно, задыхаются:

– Непредусмотренная остановка. На маленьком соседнем полустанке. Уже вышел, сейчас будет здесь.

– Авария?

– Нет, нет, все в порядке.

И вот уже вдалеке появляется паровоз. На передней площадке большой портрет товарища Сталина утопает в цветах.

Ближе, ближе…

Свод вокзала сотрясается от криков: «Эльен! Эльен!» – "Ура!"

Паровоз остановился, устало попыхивая.

Высокие чины, венгры и наши, впереди с послом Советского Союза устремляются к мягкому вагону, дверь которого, ко всеобщему недоумению, закрыта.

И тут опять возникает легкая паника, очень быстро переходящая в тяжелую.

В пятом вагоне никого нет!

И вообще во всем поезде нет ни одного члена комсомольской делегации.

Что такое? Куда пропали? Ведь точно известно, что в Ньередьхазе, недалеко от границы, их торжественно встретили, в Дебрецене, в Сольноке.

Ползут страшные слухи. Похитили делегацию!

Но вскоре выясняется: никто не похищал, вышли они все совершенно добровольно. Поезд остановился на полустанке. Там венгерские колонны со знаменами, с портретами, разукрашенные автомобили. Встретили комсомольцев, поднесли хлеб-соль, расцеловали и, подняв на руки, понесли к автомобилям со всеми вещами и подарками.

И поехали в город. Колонны с оркестром тронулись вслед.

Никто на вокзале ничего не понимает.

Кто встретил? Какие колонны?

Представители венгерских партийных органов спешат почти бегом к руководителям МАДИСа. Те – ко мне. Гуркин – ко мне. Пушкин – ко мне.

У всех лица такие, хоть удирай от них.

А я и сам ровным счетом ничего не понимаю. Как это так? Была делегация и исчезла, испарилась…

Работники венгерской безопасности оказались расторопнее всех.

Делегацию нашего комсомола дожидались на полустанке в большом числе старые, не очень старые, юные и совсем молоденькие представители КАЛОТа.

Машинист, их человек, по предварительной договоренности сделал непредусмотренную остановку в пути.

Нина Романова и прочие высокие чины комсомолии решили – и их вполне можно понять! – что это и есть большая встреча с венгерской молодежью, и, сопровождаемые восторженными здравицами в честь советско-венгерской дружбы, уехали кортежем машин.

Первым пришел в себя подполковник Гуркин:

– Где они теперь?

– В главном помещении КАЛОТа на площади Кальвина. Там идет митинг дружбы, а затем предусмотрен торжественный обед с грандиозным цыганским оркестром с тремя примашами-скрипачами…

Не буду описывать, как отбивали у КАЛОТчан похищенную делегацию, как возмущался, не переставая расточать сладкие улыбки, патер Керкаи: «А мы разве не за дружбу с Советским Союзом?» Как позднее в посольстве рыдала в голос Нина Романова, узнав, в какой просак попала не по своей вине.

А назавтра вышла газета КАЛОТа под аншлагом «Молодые католики за вечную дружбу с советской молодежью. Делегация комсомола у нас в гостях». И десятки фотографий в тексте: торжественная встреча, объятия, поцелуи, взаимные клятвы, хороводы, пляски…

Подполковник Гуркин полистал газету, которую я ему доставил еще сырой прямо из типографии в семь часов утра, и сказал неспешно, спокойно, в присущей ему манере:

– Ай да Керкаи, ай да иезуитская лиса! Переиграл, святой черт! Теперь о том, чтобы их запретить, нечего и думать. По крайней мере, полгода… Считай, второй твой промах – ты вызван на ковер.

У меня хватило ума промолчать.

К счастью, до третьего промаха дело не дошло.

Ну а с патером Керкаи встретиться все-таки довелось, хотя гнездо КАЛОТа на площади Кальвина я старался обходить за несколько кварталов.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Но все равно не уберегся.

Через месяц или чуть позже только вышел из ворот нашего особняка на улице Королевы Вильгельмины, семенит мне навстречу миниатюрный, ослепительно улыбающийся патер Керкаи с портфелем в руке.

И, главное, свернуть-то мне некуда. Опустив глаза долу и сделав вид, что не заметил его, мы сближались вдоль длинного чугунного ограждения без единого просвета. Лишь позднее я сообразил, что Керкаи просто-напросто подкарауливал меня здесь и заранее отрепетировал, в каком месте нам повстречаться, да так, чтобы увильнуть я не сумел.

– О, какое счастье, что я вас встретил, господин старший лейтенант, да благословит вас Всевышний!

– Здравствуйте! А вы, я смотрю, очень быстро изучили немецкий.

Он беспечно махнул крохотулей-ручкой, словно говоря: "Немецкий – что! Такие времена, чему только не научишься!"

Открыл портфель, не без труда вытащил увесистый том и, держа на весу, сказал елейно:

– Сообщаю с радостью, господин старший лейтенант, я только что из Ватикана, от самого папы и, представьте себе, специально выпросил там для вас экземпляр Священного писания на русском языке.

Раскрыл крышку переплета и тут же, прямо на улице, нацарапал только начинавшей входить в моду шариковой авторучкой: «Моему лучшему другу старшему лейтенанту Лео Квину на вечную память», – и подписался каллиграфически четко: «Патер Керкаи».

Написал, разумеется, на венгерском.

– Переводить, я думаю, не надо. Не помню, кто мне сказал, что за недели нашего знакомства вы блестяще изучили венгерский язык. Ах какие способности, какие способности!

Я сердечно поблагодарил за папский подарок, мы попрощались на самый великосветский манер.

Больше никогда я патера Керкаи не видел, никогда даже не слышал о нем. Думаю, что следы его лучезарной улыбки, если бы тогда серьезно взяться за поиски, можно было бы обнаружить не в Будапеште, а где-то в районе собора святого Петра в Риме.

А щедрый подарок патера Керкаи я, возвращаясь через несколько лет в Советский Союз, с собой не взял.

Время было такое, пятидесятые годы. Пограничники прямо зверствовали, придираясь к любой ввозимой в Союз печатной и не печатной бумажонке.

Не рискнул, мягко говоря.

Скажете грубее: струсил?

Что ж, спорить не стану.

СВАДЬБА С ГЕНЕРАЛАМИ

Отбыли мы на «виллисе» с Сергеем Михайловичем Сенчиком и Рихардом Вагнером из степного грязного южновенгерского городка Кунсентмартона в последнюю октябрьскую дождливую ночь сорок четвертого. Отсутствовали ровно трое суток, а когда вернулись вдвоем, без композитора, дробно стуча зубами от холода, в радужной надежде отогреться и отоспаться в человеческих условиях, нас ожидал неприятный сюрприз. Ни моей малой «конторы», ни куда более солидной полковника Сенчика в Кунсентмартоне не оказалось.

– Элментек, – растерянно разводила руками хозяйка-венгерка, после того как я ее вытащил из необъятного пухового одеяла с завернутым в махровое полотенце прокаленным кирпичом «для сугрева» – спальни здесь, как правило, не отапливались. – Тегнап эшто мар элментек (Уехали. Еще вчера ночью уехали (венг.)).

– Хова? Куда? – допрашивал я с пристрастием, не переставая еще надеяться: вдруг в какое-нибудь село поблизости.

– Нем тудом (Не знаю (венг.)), – продолжала виновато суетиться напутанная венгерка – мало ли чего могут сотворить с ней эти разозленные русские. И, выдавив умильную улыбку, обратилась прямо к Сенчику, явно задабривая его, как старшего в этом маленьком войске: – Кушайт? Выпийт?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Не надо ничего! – отмахнулся он. – Потолкуй здесь с ней минут пять-десять. Я быстро.

Бросился на улицу к «виллису», который водил сам. Вездеходик завелся с пол-оборота, взвизгнул и исчез в темноте.

Хозяйка продолжала кудахтать, но уже без дрожи в голосе: видимо, Сенчик внушал ей большие опасения – со мной-то хоть можно было объясниться по-венгерски. Я слушал вполуха ее путаные рассуждения, что, мол, ваши поднялись в момент – и на машины, Вроде как немцы должны вот-вот нагрянуть снова. А сам всматривался в непроглядную тьму за окном: раз Сенчик сказал «пять-десять», значит, уж точно не больше десяти.