Кока - Гиголашвили Михаил

Кока стал играть дома на своей тройке, отчего теперь голова болела у бабушки и соседей, а Кока с умным видом доказывал во дворе соседскому мальчишке-сопливцу, что тарелки фирмыSabianкуда звонче тарелокPaistе, потому чтоSabianкладёт больше меди, ноPaisteлучше для рока – звон у них хваткий, с захлёбом, и для бласт-бита они более подходящи.

Сопливец шмыгал носом, ничего не понимая и не отвечая, но Коке было всё равно – он продолжал с жаром объяснять, что у Джека Брюса из The Cream бас такой звучный, потому что он играет на акустической бас-гитаре, хотя басист Black Sabbath тоже имеет акустик-бас, но у него звуки пунктирные, точечные, а у Джека Брюса – неотрывные, тягучие… И самое захватывающее, когда шпарят бас с ударником вдвоём – солидные, низкие, убедительные, весомые, басовитые звуки ласкают сердце. Мальчишка кивал, утираясь подолом рубашки: конечно, да, бас, ударник, дай двадцать копеек на мороженое…

В том, что ему хотелось, Кока всегда шёл до конца. Познакомился с двумя парнями-гитаристами, имевшими свои гитары, что тогда было редкостью, нашёл басиста, тот жил тоже в Сололаки и звали его Фантомас. Как легко догадаться, Фантомас не имел на голове ни единого волоса, что тогда тоже было редкостью (бритыми ходили только солдаты и люди из зоны), но, как все басисты, был долговяз, сутул, угрюм, большерук, с мозолями от грубых струн. Фантомас сильно страдал от своей лысины и тщетно мазал голову всякими вонючими снадобьями, включая лук с мёдом, отвар лопуха и крапивы, соляные примочки, касторовое масло и прочую гадость.

Втроём они отправились в районный Дом культуры на улице Сулхан-Саба Орбелиани, кое-как убедили директора, что у них сыгранная группа и они могут работать на праздниках и свадьбах. Директор, что-то прикинув, неожиданно согласился, даже выделил руководителя, Вано Ивановича, искушённого в таких делах, у которого уже были в городе две-три такие дворовые группы. Вано Иванович привёл девушку-певицу Нази. С ней у соло-гитариста тут же завязался роман, других она не заинтересовала: ритм-гитара был мал ростом и ни на что не претендовал, Кока имел другие связи, а Фантомас вообще шугался людей из-за перманентной чесночно-луковой вони лысой головы.

Начали репетировать. Получалось вполне сносно, хотя нот никто особо не знал.

Играть разрешалось только песни из соцлагеря и народные.

– Про всяких битлов и роллингов или, не дай бог, Джимми, как его, Хундрикса, – чтоб я не слышал, не то закрою ваш балаган! – строго предупредил седовласый и осанистый директор. Он при разговоре странно сухо поплёвывал: “Роллингов, тьфу, тьфу, не разрешаю, тьфу, только народные и соцлагерь, тьфу…”

Приходилось ограничиваться польскими “Скальдами”, Чеславом Неманом, группой “Бизоны”, венгерскимLokomotiv GT, ещё чем-то мелкотравчатым. Но стали играть и свои импровизации. Нашли пианиста Авто, а директора раскрутили на клавишную “Ионику” и бочку для Коки, причём директор, поплёвывая, как всегда, остерёг: чтобы, тьфу, инструменты не сломали и, тьфу, барабан не пробили.

Пианист играл импровизации, давая фон гитарам, а Кока в прочной увязке с бас-гитарой бездумно отдавался ритму телом и душой, шелестя и звеня тарелками, нежно щёлкая чарльстонкой, непоколебимо бу́хая ножным бас-барабаном и прокладывая дорогу всем остальным. О, серебряный звон тарелок! О, рокот бочки! Смачное чавканье чарльстонки! Чулочное шуршание щёток в блюзе! Рассыпчатые трели бубна! Ритмичный, как сердце, бой тамтамов! Тягуче-утробный вой бустера, задорное бульканье квакушки!

Когда Кока дубасил по барабанам, он ощущал себя созидателем, создателем призрачного дома, где дружно живут все звуки. Ударник – кровеносное сердце музыки, пульс, без него рок вял и аморфен. Ритмичному току ударника вторит бас-гитара. Они – закадычные друзья, честные труженики, собратья и соратники. Соло-гитаре позволено выделываться как угодно: она может стонать и скулить, квакать и мяукать, вопить и жаловаться. И пусть орга́н рычит и выкаблучивается, как заблагорассудится, кряхтит, выкидывает фортели глиссандо, – но ударник с басом должны, как стойкие часовые, стоять на страже, чтобы ритм держал музыку в узде, не давал ей растекаться. Драммер рука об руку с бас-гитарой ведёт всё воинство вперёд, как вели раньше в бой барабанщики!

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Бывало, ломались палочки, за ними приходилось ездить в ресторан “Сакартвело”, где по вечерам шпилил на ударнике известный лабух Слава Порц, сдиравший за пару палочек двадцать пять рублей. Вано Иванович привёл было и тщедушного певца, но от его убогих услуг скоро отказались.

Закончилась вся эпопея не очень хорошо, если не сказать – плачевно.

Под Новый год Вано Иванович объявил, что есть заказ: на курорте Бакуриани сыграть в ресторане на каком-то собрании то ли медиков, то ли физиков. О! Как они обрадовались! Стали репетировать каждый день, до темноты, а потом вместе шли гурьбой, не обращая внимания на дождь и наперебой говоря о том, что вот, они уже – настоящая группа, выступать пригласили! Только название надо окончательно выбрать: кто-то ратовал за “Пепела”[77], но другие его останавливали: как можно так называть, ведь уже есть Iron Butterfly, “Железные бабочки”! Нет, это некорректно, надо искать другое. Может, “Клде”[78]? Смеялись – нет, слишком на “Кле”[79]похоже, не годится, ещё прослывём Херами, нам это надо?.. Может, “Раинди”[80]?.. Нет, слишком напыщенно… Так и не решили.

Наконец поехали в Бакуриани. Сначала на грузовике до Боржоми, а там пересели в набитую под завязку “кукушку”, кое-как погрузив инструменты в прицепной грузовой вагон, где лыжи, санки и прочее снежное снаряжение пассажиров. Уже в поезде произошла первая неприятность: к их певице Нази пристали два выпивших боржомских типа, и соло-гитаристу, сидящему с ней в обнимку, пришлось даже попихаться с ними, но Вано Иванович замял конфликт, прошипев в сторону певицы:

– Говорил я тебе – короткую дублёнку на мини не надевай!

Поезд опоздал из-за заноса путей. Они приехали поздно, к вечеру. Увязая в высоком снегу, принялись таскать инструменты в тёмное чрево пока ещё пустого ресторана. Потом отправились в свою комнату на шесть коек (Вано Иванович и Нази ушли в отдельные номера). Через пару часов, не успев толком разложить вещи, отдохнуть, поесть, пришлось спускаться в зал, уже полный оживлённых людей за обильными банкетными столами.

Испугало всё: освещение, публика, голоса, крики, шум, надрывный рёв тамады. К тому же начались вечные проблемы: этот штекер не подходит к этому разъёму, тот усилитель не тянет, в динамике не работает вентилятор, у чарльстонки не прыгает шляпка, бочка ослабла, гитары расстроены, квакушка застопорена.

Начали кое-как играть. Но всем нравилось. Пошли танцы.

Это их ободрило и оживило. И Вано Иванович успокоенно подсел к столу, где вскоре основательно надрызгался и заснул лицом в скатерть. Его решили не будить.

Так артисты остались одни. Им стали подносить бокалы. Кто-то просил дать поиграть на гитаре. Кто-то рвал палочки у Коки, норовя постучать по барабанам. Пианиста заставили играть воровские песни. Жаждали танцевать с певицей Нази – та предусмотрительно убежала в номер. А горе-музыканты пили подряд всё, что им подносили, удивляясь, что медики так любят воровские песни: бедный Авто уже пятый раз играет “Мурку”. Да медики ли они? Что-то рожи у них не докторские и замашки не те…

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Гости пьянели всё больше и всё чаще подносили музыкантам, пока один из филантропов со стаканом в руке не грохнулся на ударника, повалив со звоном тарелки и порвав шнур соло-гитары. А другой меломан отнял у Фантомаса бас-гитару и стал бряцать на ней, как на балалайке, отчего в зале поднялся страшный гул.