Бегство Квиллера - Адам Холл

Еще одно сообщение прозвучало по-английски, и я успел услышать его до того, как Чоу прервал текст. Оно относилось к рейсу лайнера "Ориенте Нортвест", голос с легким японским акцентом.

Пока Чоу делал заметки, я внимательно слушал. Мне было сказано, что он ищет кое-какие особые передачи, что вполне возможно, но я обратил внимание, что в отборе материала не было ни порядка, ни последовательности. Он перехватывал, прослушивая передачи на четырех языках, но они забивались кучей случайных текстов: сообщения авиадиспетчеров, еле слышных сквозь помехи; переговоры радиофицированных такси в Сингапуре. И меня беспокоило, что он не пытался отсеивать случайный мусор.

А ему стоило бы заняться этим.

Он внезапно вскинул голову, уставившись на меня единственным глазом.

- Этот тип вечно опаздывает. Водитель такси. ? О, Господи Иисусе.

- Опаздывает? - переспросил я.

- Да. Его скоро уволят, попомните мои слова. Повернувшись к панели, он стал вслушиваться в текст на французском языке с китайским акцентом - борт говорил с базой - пока я размышлял, как получить от него нужную мне информацию, потому что прослушивание его носило беспорядочный характер, он ловил случайные сигналы, которые попадались ему, пока он вращал шкалу настройки - и его в той же мере интересовали слова какого-то идиота-таксиста в Сингапуре, как и информация, поступающая о Шоде. На которую и надо обратить внимание.

- Полковник, как Марико Шоде поставили "клопа"? Он вздрогнул при этом имени, и я ожидал, что он отреагирует уже известным мне образом, но на этот раз все обошлось, и мы смогли поговорить о ней.

- Не могу сказать точно. Думаю, он в одном из ее лимузинов или в лайнере. Длина волны ничего не говорит. - На заднем плане слышался мужской голос, говоривший на лаотянском, и через мгновение полковник бросил тем же тоном: Этот человек - производитель наркотиков, но он любитель. "Клопа" поставила наркомафия. Вот будет смеху, когда его поймают, верно? Паук и муха - так?

Нет. По крайней мере, тут будет не до смеха. Мозг этого бедняги чем-то напоминал панель, у которой он сидел: с нее шли случайные сигналы, которые он не отцеживал. Когда лезвие располосовало его лицо, в мозгу у него что-то сдвинулось.

Мне оставалось лишь задавать ему вопросы.

- Есть ли у вас какое-нибудь, предположение, полковник, кто мог подключиться к системе коммуникаций Шоды?

- Нет. - Но я не был уверен, что он слышал или хотя бы понял мой вопрос.

- Не думаете ли вы, что это могла быть женщина по имени Сайако?

Его пальцы перестали вращать шкалу настройки, и он так и застыл.

Он не повернул головы, не посмотрел на меня, он просто сидел. Я не имел представления, какое воздействие на него оказал мой вопрос, но был готов к чему угодно. В таком положении он сидел, кажется, несколько минут, затем его голова опустилась, и что-то, блеснув на свету, упало на панель. Эта реакция была столь странной со стороны этого человека, что я почувствовал к нему даже что-то вроде сострадания - чувство, которое, как мне казалось, давным-давно исчезло в той жизни, которую я избрал. Мы сидели друг против друга в заваленной комнате в глубине джунглей - иностранный агент и бывший шеф разведки; и слеза, упавшая на панель, оставила темное пятно, которое тут же высохло.

Полковник Чоу наконец повернул голову и посмотрел куда-то мимо меня; его изуродованная щека блестела от слез.

- Нет, - прошептал он, - это не Сайако.

С первыми лучами рассвета я проснулся, как от толчка, хотя мне ничего не угрожало. Просто спал я с подсознательным ощущением, что в любую минуту мой хозяин может соскользнуть с хрупкой грани здравомыслия и явиться ко мне.

Утренние часы он провел, обрубая лианы и делая записи в своем журнале, а к полудню уединился в радиорубке, где установил с кем-то микрофонную радиосвязь, переходя порой на свой язык, лаотянский, и время от времени на китайский диалект. Я болтался рядом с приоткрытой дверью и наконец вошел внутрь, спросив, не могу ли я передать сообщение о времени моего ухода отсюда.

О таком варианте развития событий я обмолвился впервые и внимательно наблюдал за ним. Все это время он был в ровном спокойном настроении.

- Значит, уйдете, отсюда?

- Да. Меня ждут дела.

Он сидел, глядя не на меня, а прямо перед собой.

- Дела?

- Мои планы по уничтожению Шоды. Наконец он повернулся ко мне, и во взгляде его читалась рассудительность.

- Ясно.

Я не был уверен, помнит ли он первый наш разговор при моем появлении здесь или же сказанное явилось для него откровением. Я решил, что не буду торопиться, пусть он мне задаст вопросы.

- Если вы согласитесь сообщить мне, на какой частоте можно подслушать Шоду, я мог бы весьма эффективно использовать ваши данные, полковник.

Какое-то время он еще смотрел на меня, а потом отвел взгляд.

- Посмотрим. Мы еще поговорим на эту тему.

Так что мне оставалось лишь ждать; к полудню он стянул свое кимоно и облачился в "ги", после чего, повернувшись к портрету Фунакоши, отдал ему "рей", короткий поклон, когда склоненная голова и опущенные глаза выражают уважение к противнику.

Затем он работал около часа, дав мне возможность понаблюдать, как он проводит "канку" и "джион". В течение этого времени не раздавалось ни звука, кроме шуршания его босых ног по земле и глуховатых грудных выдохов с возгласом "кияу!". Сухая пыль, вздымавшаяся при поворотах и ударах, висела над полом. Я снова обратил внимание на стремительность и мощь его движений, что отнюдь не успокоило меня.

Завершив занятие, он движением головы пригласил меня присесть вместе с ним на шкурах в углу. Глаза его были спокойны, но голова порой чуть дергалась, а я сидел лицом к нему в позе смиренного просителя. В первый раз мне приходилось иметь дело с не совсем здоровым человеком, и к тому же способным справиться со мной голыми руками.

- Значит, вы хотите уходить, - начал он.

- Да.

- Почему я должен вам доверять?

- В чем?

Он сделал движение рукой.

- Вы оказались тут. А у меня много врагов, которые очень хотели бы разыскать меня.

- Понимаю. Но вы можете доверять мне, потому что я ваш кохай, семпай.

В "шотокане" так именовались ученики, послушники.

- И этого достаточно?

- Фунакоши согласился бы, что да.

Его глаз переместился к портрету на стенке.

- В таком случае, если я позволю вам уйти, моя жизнь будет в ваших руках.

- И я это понимаю. Сочту за честь, семпай, если ценой своей жизни я смогу доказать уважение к вам.

По-английски это звучит не столь изысканно-вежливо, но смысл передан точно. А что еще мне оставалось делать? Я, незнакомец, прокрался сюда украдкой, убил одну из его собак и без приглашения нарушил его уединение; тем не менее, он предложил мне стол и кров, что, в сущности, означало жизнь саму по себе. Он также простил мне, что я увидел его кошмарно-уродливую физиономию, которую на весь остаток своих дней он надеялся скрыть от мира. Так что я мог предложить ему лишь свою жизнь, больше ничего.

- А вы настойчивы.

- Мне больше ничего не остается делать. Просто я надеюсь убедить вас.

Он начал было приподниматься, а я затаил дыхание и сконцентрировался. Сегодня он впадал в состояние психоза реже, чем вчера, может быть, потому что начинал понемногу доверять мне; но сейчас он напряженно размышлял, стоит ли довериться мне полностью, и его мозг испытывал непосильную нагрузку. Я же продолжал сидеть неподвижно, лицом у нему, пока он прицеливался ко мне глазом, скрывшемся за бугром скулы. Меня мороз драл по коже; он был настолько уверен, что наблюдает за мной из укрытия, что в какой-то мере преобразился, и я был почти готов поверить, что рядом со мной не его тело, а некий объект в его облике.

В мертвой тишине пискнула крыса, и даже этот еле слышный звук оглушительно прозвучал в ушах. Погруженный в размышления, Чоу не слышал его; все так же целясь" в меня.

Я хотел шевельнуться, но не смог, не осмелился.

Ждать.

Все, что я мог себе позволить.

Ждать.

И наконец я услышал, как он, расслабившись, перевел дыхание. Движение его головы было столь незаметным, что я даже не уловил его. Через мгновение он уже снова сидел лицом ко мне, и его взгляд был полон спокойствия.

- Очень хорошо, кохай.

Расстались мы следующим утром.

Чоу дал мне частоту, на которой работала подслушка у Шоды, но, ничего из записей. Они были "его голосами", как он называл их, хотя я не понял, что он под этим имел в виду, разве что хотел наполнить голосами стены тюрьмы, которую он сам воздвиг вокруг себя. Будь он в нормальном состоянии, мне было бы легче убедить его: записи переговоров Шоды я бы смог разобрать и проанализировать в Сингапуре; в них была информация, за которую любой, агент на моем месте заложил бы душу. Но ничего не оставалось делать. Они принадлежали ему, и я не мог ни украсть их, ни вырвать силой; они были его "голосами", его собственностью, и он не видел логики в том, чтобы передать их мне как оружие даже для уничтожения Шоды.