Метафизика пата - Федор Гиренок

Евразия какая-нибудь.

Например, была Россия, и было государство в его географической громадности. К громадности Россию привела не шизофреническая дизъюнкция, а имперская конъюнкция.

Вся территория империи принадлежала русскому народу, во главе которого стоял царь. Но голову эту срезали и конъюнкция распалась. Государство еще жило, а хозяина в нем уже не было. Вернее, жило тело русского государства. Пока оно жило, у него выросло много новых голов. Правда, среди этого многоголовия не оказалось русской головы. Роль русских в государстве переменилась. Оно стало чужим.

Евразиец Трубецкой заметил это, но не огорчился. Пусть будет много голов и одна партия. И в разных головах – однопартийная идея. Он выбрал партию, а не царя.

Выбрал и проиграл. Евразийцы промахнулись, и вновь Россия стоит перед шизофреническим выбором: одна партия на всех – или один царь. Или распад того, что Г. Вернадский называл единым всеевразийским государством.

Это государство создали скифы, но не надолго. Оно распалось. Это же государство держали гунны и не удержали. Оно упало и рассыпалось на Русь, половцев, печенегов, хазар, авар и камских болгар. Затем пришли монголы и начали все с самого начала. Начали хорошо, кончили плохо. Их держава держалась долго и выделила Золотую Орду, Персию, Китай. Из Золотой Орды, как из матрешки, высыпались Русь, Литва, Казань, киргизы и узбеки.

То есть не мы первые строили единое евразийское государство. И не мы последние, хотя Вернадский думал, что мы последние. У всех распадалось. Распадется и у нас.

Почему? Потому что нет одной головы. Вернее, была одна, как партия, да без царя в голове. А без царя нас ждут не пути, а одни перепутья. Россия – «витязь» на перепутье. Она налево пойдет – себя потеряет, направо пойдет – государство развалит, прямо – добра лишится. Co-жители, говорят евразийцы, должны сожительствовать. Но не сожительствовать. Но не сожительствуют народы Евразии-России.

И не потому, что их ничто не объединяет. То есть нет силы имперского покоя, успокаивающей беспокойных. Империя нужна не для рая потребляющих, а для покоя успокоившихся.

Объединять может и разделение. Например, труда. Но это объединение происходит за нашей спиной. Если что-то мы и можем рассмотреть, то только хвост феномена, ускользающего в неизвестное. Да и то боковым зрением. Империя – это возможность полного обзора. Но достигается эта возможность не системой рефлексивных зеркал, как в парикмахерской, а знанием целого, чувством принадлежности того, у чего нет ни зада,» ни переда. Это символическое знание и есть царь. Иначе говоря, объединять можно и вне зависимости от случайности разъединительного синтеза.

Возможен имперский способ объединения,.который строится в феномене сознания и действует из предположения полной ясности царского обзора.

Россия – не избушка на курьих ножках. Она империя по смыслу своему. И русские – имперский народ, то есть народ кругового обзора, без зада и переда. Национальное государство зависит от неизвестного, от того, что у него за спиной. Что неизвестно? Предел деления. Деление бесконечно. Предел останавливает произвол деления, то есть самоопределения. Но этот предел – не нация, а империя. За спиной национального государства дышит империя. Это дыхание проявляется в требовании ограничить национальный суверенитет и право на самоопределение. Вот этого-то предела и не заметили евразийцы. Они хотели, как большевики, каждой нации дать государство. И дали. Но русские остались без государства. На них не хватило государства. И тогда евразийцы выдвинули идею, чудовищную по силе разрыва имперской природы человека, – создать государство для русского народа.

Русские стали сепаратистами. Этот сепаратизм создан людьми без царя в голове.

Время перестало славянофильствовать. Оно теперь евразийствует. Евразия создана для империи. 10.2. Провинция Евразийцы – не.провинциалы. Они – под-данные идеи, а идея, коли она есть, то есть как мировое событие.

Провинциальны в простоте своей наивности славянофилы. Ах, братья-славяне! Будем вместе. Эта мысль могла зародиться только в уюте барского дома, в шепоте традиций. Это даже не мысль, а тишина оседлости. Почему? Потому что в ней однородное стремится к однородному и становится усвоенным однородным. А это признак гиперполноты пустого, ро-рождающего шорохи. Где живут шорохи мысли? В удалении от центра, в провинции или, что то же самое, в пустоте удвоенной полноты, которая исчерпывает провинциальный гений славянофилов. Например, А. Хомякова, не любимого Соловьевыми, отцом и сыном. За что нелюбовь?" За шорохи. За полагание того, что есть, чем-то большим, чем оно есть. Для Хомякова самое интересное в мысли – не мысль, а помысливший 'мысль, его лицо. Хомяков идет не к словам, а к источнику слов. Но так ходят провинциалы.

История – не провинциалка. Она та,к не ходит. История маргиналка. Она движется по меже промежуточности. Это заметил К. Леонтьев и решил свернуть с дороги промежутков. Ах, Азия! Будем азиатами. Мы им, неазиатам, покажем. Леонтьев – эпатирующий провинциал. Он эпатировал, Россия сворачивала с дороги и показывала межумочность своего ума. Евразийцы хотят вернуть Россию к себе самой. Вернуть куда? В разъединительный синтез русской маргинальности. Евразийцы – мастера раннего постмодерна. Для них русское никогда не было русским. Оно всегда было татаро-славянским. Государство у русских – не просто государство, а многогосударственное государство. Евразийцы не переносят тождество банального.

Оно вызывает у них отвращение. Евразия любит синтез различного. Поэтому в евразийской России живет не народ, а многонародный народ в его симфоническом единстве. Не Москва – столица России, а Киево-Сарай. У русских никогда не было культуры как культуры. Но у нас была церковь. Православная церковь и есть русская культура. Вера евразийских 'маргиналов – православная культура, то есть языческое христианство. Их собственность – частно-государственная. Корни евразийцев не в океане, как у европейцев, и не в континенте, как у азиатов, а в двуличии океана-континента.

Азия есть Азия. Европа – это Европа. Все это банально в своей определенности. А вот сдвиг в определенности, смещение границ, потеря идентификации эпатирует сумеречной новизной. Евразия – не Азия и не Европа. Евразия – это юбка-брюки, маргинальное понятие. Это месторазвитие, в котором нет границ между Европой и Азией, местом и развитием. Евразийцы – конструкторы деконструктивных понятий.

Положение полагающих сверх положенного провинциально, то есть провинция – это место, в котором сущее перерастает существующее? Только в провинции слово перестает быть словом и означает нечто большее, чем просто слово. Пока существует такая означенность, будет существовать и провинция. Провинциальная означенность уводит вещи за пределы вещей к их вещему центру. В провинции экзистируют не люди, а вещи.

Евразийцы – маргиналы, то есть люди второго первого плана истории. Они не отражают, они создают реальность из ничего в промежутках всякого что. Провинция переполнена бытом, недвусмысленность которого парализует смысл жизни всякого непровинциала. В бытовой оседлости провинциала можно вытерпеть нестерпимое, если все в ней принимать за чистую монету. Простые мысли и твердые верования отли-чают провннцизлз от дсцентрированного центра. Маргинальное евразийство – центр децентрирования. Мир в нем депро-винциализируется. Теперь центр – везде, и нет в мире места для наивных с их прямым взглядом на историю. У евразийцев свой взгляд на историю. Это взгляд, которым смотрят люди без царя в голове. Кто без царя?

Маргиналы. Провинция – это глубина. Маргиналы – окраина промежутков; поверхность провинции. 10.3. «Кочевники» вышли из кавычек О существовании «кочевников» я узнал, читая П. Сувчин-ского. Вообще-то, о кочевниках я знал и раньше, но вот о том, что они перекочевали через кавычки, я узнал от евразийцев. В частности, от Флоровского, в тексте которого кочевники встречаются уже не в кавычках, а вполне натуралистически, как то, что вывалилось за пределы смыслов буквенного письма.

Кавычки – это пространство преобразований всякого смысла. Преобразованные смыслы оестествляются и гуляют на воде. Пока они гуляют, кавычки стоят пустыми, так, как показано в скобках («»). Кавычки стоят, а туранское кочевье идет. Идет без кавычек и без переноса смысла. Напрямик.

По всей России опять, как семьсот лет назад, запахло жженым кизяком, конским потом и верблюжьей шерстью. Дым, наверное, от костров, закрывает небо.

Что здесь стоит взять в кавычки, если стоит? И стоит ли? Вот в чем вопрос, если, конечно, это вопрос. А то, что это вопрос, на котором сломалась вся современная философия, не вызывает сомнения. Хотя это-то и сомнительно. Ведь ясно же, что никто кизяки не жжет. Жгут глаза. Даже кочевники. Что кони не скачут, а значит и не потеют. Их, может быть мирно везут на скотобойню. В конце концов, есть еще и дезодоранты!