Власть научного знания - Нико Штер

Открытие озоновой дыры стала сигналом тревоги, в корне изменившим восприятие проблемы. По словам Роуланда, «резкое сокращение озонового слоя над Антарктикой проделало путь от убедительной компьютерной гипотезы относительно будущего до актуальной проблемы сегодняшнего дня» (New York Times, 7-е декабря 1986 г.). Хотя официально эта тема еще не была частью международных переговоров, итогом которых стал Монреальский протокол, фактически она существенно повлияла на эти переговоры (Grundmann, 1999; Christie, 2001). Внимание СМИ резко возросло после того, как озоновая дыра стала научно доказанным фактом. Ее цветное изображение превратилось в икону, которая символизировала угрозу для озонового слоя и жизни на Земле. Еще до появления метафоры «озоновая дыра», с середины 1970-х до середины 1980-х гг. эксперты и обыватели были обеспокоены «истончением озонового слоя». Разница между двумя этими обозначениями очевидна. Если метафора истончения вызывает в воображении представление об изношенной ткани, то метафора дыры рождает в уме образ воздушного шара с дырой или зараженного организма. Вне всякого сомнения, эта метафора использовалась для того, чтобы подчеркнуть драматизм ситуации (Benedick, 1991: 13).

Из изложенного выше понятно, что в основе подписания Монреальского протокола не было научного консенсуса. Здесь, скорее, сыграли свою роль активисты от науки, проявившие себя в сфере политики. Им удалось создать практическое знание, кульминация которого – реализуемые на практике политические рекомендации, как, например, запрет аэрозолей или постепенное сокращение производства и использования ХФУ. Разумеется, этим активистам оказался на руку подлинный кризис, которого никто не ожидал и который никто не прогнозировал. Решающим фактором, обусловившим их успех, было доверие, которое они сумели завоевать в ходе дискуссии. Когда в центре внимания оказалась никем не предсказанная озоновая дыра, они сумели представить свою позицию превентивного регулирования наиболее убедительным образом.

Перечень мер, принятый в Монреальском протоколе (МП), включал в себя замораживание показателей производства в 1990 году, сокращение производства на 20 процентов в 1994 году и последующее сокращение до 1999-го года, т. е. в итоге пятидесятипроцентное сокращение производства ХФУ по сравнению с 1986-м годом. Кроме того, протокол содержит следующие важные условия:

✓ недопущение переноса производства в страны, не подписавшие протокол;

✓ запрет на импорт из стран, не подписавших протокол;

✓ страны-подписанты должны представлять две трети мирового потребления ХФУ на 1986 год;

✓ постоянный пересмотр условий договора учеными-экспертами.

Из списка мер становится ясно, что предметом данного международного соглашения было в первую очередь ограничение производства веществ, разрушающих озоновый слой (Prins & Rayner, 2007; Grundmann, 2001). Климатической политике подобные меры недоступны. Скорее всего, МП служил примером при подписании соглашения о климате (Grundmann, 2005, 2007). Но, несмотря на множество параллелей, это различие имеет решающее значение. Производство парниковых газов теснейшим образом связано с функционированием современных обществ: чтобы они функционировали так, как сейчас, они должны располагать большим количеством легко доступной энергии. Моментальное резкое ограничение производства парниковых газов привело бы к краху экономики. Ни в одной стране невозможно себе даже представить сокращение производства парниковых газов на 50 % в ближайшие пять лет, как имело место в случае ХФУ. Самые смелые ожидания предусматривают сокращение выбросов на 80 % за период в пятьдесят лет. Но и здесь пока остается неясным, как именно следует идти к этой цели (Pielke, 2009).

Есть и еще один аспект, отличающий проблему изменения климата от проблемы разрушения озонового слоя. Это различие связано с разным уровнем драматизма. Как мы показали выше, в случае озоновой политики внезапное обнаружение озоновой дыры означало кризис, который убедил все участвующие стороны в необходимости немедленных действий. В климатической политике подобный кризис пока не наступил, и поэтому до сих пор ведутся дискуссии о том, прослеживаются ли в современной ситуации сигналы или предвестники подобного кризиса. Активисты от науки, отвечающие на этот вопрос утвердительно, нередко слышат в свой адрес упреки в нечистоплотности методов.

И с этим связано еще одно существенное различие. Если в случае озоновой политики ученые-активисты сумели убедить остальных в своей политической позиции, то в климатической политике мы сталкиваемся, прежде всего, со скрытой партийностью (см. Pielke jr., 2007: 7; Пильке использует понятие “stealth advocacy”).

Как мы увидим далее, кое-какие обстоятельства действительно указывают на то, что для деятельности отдельных климатологов характерна скрытая партийность. Это означает, что ученые намеренно ограничивают спектр возможных действий, несмотря на то, что это плохо согласуется с их официальной ролью честного посредника. Таково и расхожее мнение о МГЭИК – органе, авторитет которого основан в первую очередь на авторитете науки.

Нападки на МГЭИК

По мере возрастания роли МГЭИК получила развитие особая динамика, усложнившая простой, очевидный антагонизм в спорах вокруг озонового слоя. МГЭИК прикладывает немало усилий для того, чтобы доказать, что ее суждения и оценки основываются на максимально полной научной информации и исключают какую-либо партийность. Как заявляет бывший председатель МГЭИК Роберт Уотсон:

МГЭИК […] разработала надежную процедуру экспертной оценки и имела большое влияние на политический процесс, причем не только на правительственном уровне, но и во многих областях частного сектора. Так, например, многие транснациональные компании, такие как «Бритиш Петролеум», «Шелл», «Дюпон» и «Тойота», опираясь на заявления МГЭИК, указывали на то, что частный сектор должен всерьез воспринимать проблему изменения климата, и это как раз и есть тот способ воздействия, которое должны оказывать хорошие научные отчеты (Watson, 2005: 474).

МГЭИК, по выражению Роджера Пильке, стремится быть «честным маклером». Вопрос о том, насколько хорошо ей это удается, является предметом многочисленных дискуссий и будет рассмотрен ниже. Некоторые скептики утверждают, что наука под эгидой МГЭИК – это «мусор», в котором отражаются, скорее, махинации политиков, чем обоснованные научные данные. Другие авторы критикуют излишнюю сосредоточенность на моделях (Oreskes et al., 1994) и связанное с этим чрезмерное доверие к имеющемуся знанию (Pielke jr. 2007). Эти критики утверждают, что, несмотря на прогресс в климатологии, мы должны быть готовы к высокому уровню погрешности и ошибок, тогда как МГЭИК систематически занижает этот уровень и вместо этого «оркеструет» консенсус (Elzinga, 1995; Oppenheimer et al., 2007).

Как и в случае озоновой политики, здесь также широко распространено мнение, что наука играет роль судьи в дебатах о климате и тем самым задает направление политических решений[129]. Критика деятельности МГЭИК воспринимается как попытка сорвать политические планы по ограничению выбросов парниковых газов. Так, многие именитые ученые выступили с критикой датского экономиста и общественного деятеля Бьерна Ломборга, обвиняя его в «нечистоплотной науке». Эта критика имела явный подтекст, указывавший на то, что главной причиной нападок на Ломборга были его политические рекомендации, отличающиеся от мнения большинства (см. Lomborg, 2001; обсуждения в: Environmental Science & Policy, 2004 – специальный выпуск, посвященный Ломборгу, а также: Scientific American, 2002, Vol. 286, No. 1). Это прямое следствие взгляда на роль науки как на роль третейского судьи – Ломборг, впрочем, разделяет эту точку зрения со своими противниками. Наивысшей точки подобные взгляды достигают в представлении о том, что активная климатическая политика (в частности, сокращение выбросов углекислого газа) оправданна только тогда, когда существуют научные доказательства ее необходимости. Если научные данные допускают вероятность ошибки, регулирование при помощи политических мер может быть проблематичным.

Не кто иной, как Эл Гор, резюмировал эту позицию следующим образом:

Абсолютно необходимо проведение новых исследований, лучших исследований, более целенаправленных исследований, если мы намереваемся закрыть существующие пробелы в различных областях знания и достичь более широкого и прочного политического консенсуса, который требуется для абсолютно новых, беспрецедентных мер по решению данной проблемы (цит. по: Sarewitz & Pielke jr., 2000: 58).

Позиция Эла Гора имеет два проблематичных и, возможно, даже дисфункциональных побочных эффекта. С одной стороны, в ней присутствует тенденция к маргинализации других точек зрения, отличающихся от научного мейнстрима МГЭИК или от других общепринятых взглядов. С другой стороны, она оставляет без внимания урок, который преподнесла нам озоновая политика, а именно вывод о том, что политические действия возможны и без научных доказательств. Если общественность и те, кто принимает политические решения, согласны с принципом «Всегда лучше перестраховаться», то можно действовать и без завышенных ожиданий к науке.