Пустыня - Колин Уилсон

Насторожившись, юноша пригляделся внимательнее, а затем медленно двинулся вниз по откосу, не отрывая взгляда от кузова. И опять ему почудилось, что кузов чуть шевельнулся. Осторожно потянувшись вперед, Найл взялся за лямку и, приподнимая поклажу, заметил, как песок внизу осыпается тоненькими струйками…

О ужас! Совершенно неожиданно наружу выпросталась мохнатая членистая лапа, за ней другая. Уже через пару секунд перед Найлом возник здоровенный паук, хлопотливо карабкающийся из песка наружу. Среагировал парень мгновенно, не задумываясь. Взмахнув увесистой трубкой, он что было сил ударил по омерзительной морде. Паук засипел от боли, а юноша отскочил, ощутив всем своим существом, как ядовитым жалом ожег его удар чужой воли.

Он прекрасно понимал: стоит сейчас насекомому вылезти из песка, и оно мигом сгребет его в охапку, распластает, навалясь мохнатой тушей, пригвоздит передними лапами к земле и вонзит клыки. Найл снова вскинул оружие над головой и начал осыпать врага частыми, исступленными ударами – по пасти, глазам, незащищенному панцирем мыску на затылке. Ответными ударами своей воли тварь словно хлестала Найла по рукам, пытаясь защититься, но смертельный ужас только придавал юноше сил. И тут зловещий гнет как-то разом исчез. Отец стоял на откосе, онемев от собственной беспомощности, и как завороженный наблюдал за происходящим. Увидев, что все кончено, он скатился вниз, к Найлу.

Туловище паука вылезло из песка наполовину, и можно было различить, что он, безусловно, крупнее тех серых, с которыми им довелось столкнуться в крепости на плато. Этот размером был примерно с тарантула-затворника, которого убила осапепсис, а судя по клыкам с канавками для яда, наверняка приходился ему дальним сородичем. Но мохнатое туловище тарантула обычно бывает бурого цвета, иногда с желтыми подпалинами, а этот черный как смоль. И глаза не в два ряда, а в один, причем расположены странно, ободком вокруг головы. Отец и сын, озаренные внезапной страшной догадкой, переглянулись. Это не какая-то безмозглая тварь, хоронящаяся в залах заброшенной крепости. Они убили паука-смертоносца!

Тут Найл вспомнил о двух паучьих шарах, проплывших в вышине до того еще, как изменится ветер. Орудуя складным жезлом как багром, он выволок неподвижную черную тушу из песка – под ней лежало шелковое полотнище шара. Улф затравленно обернулся через плечо:

– Второй, наверное, где-то поблизости. Пойдем-ка отсюда, пока не поздно.

– А как с этим быть? Если второй вдруг его отыщет, все раскроется. Юноша мгновенно вспомнил рассказ деда о мучениях тех двадцати несчастных, что прикончили смертоносца. Медленная, жестокая, жуткая пытка длилась без перерыва много дней. Найла передернуло.

– Конечно. Надо его зарыть. За считанные минуты они забросали паука песком, а чтобы его не разметало ветром, еще и положили сверху несколько плоских камней. Когда уходили, Найл оглянулся: уже с десяти метров ничего нельзя было заметить. Как только они дошли до берега озера, паренек омыл трубку в соленой воде, счистив с нее пучком травы следы крови и какой-то липкой белой пакости. Потом сложил ее и сунул на дно кузова. Отец с сыном спешили туда, где вздымались на горизонте горы. На душе было сумрачно от тяжелого предчувствия. Словно чей-то недобрый взор неотрывно смотрел в спину, провожая путников через пустыню. Каззак знал, что советовать. На дальней стороне гор осадки оживили унылую пустыню, превратив ее в подобие оазиса. Местность чем-то походила на ту, где располагался их дом. Пусть на переход пришлось пожертвовать еще один день, зато идти было куда легче, чем по плато. Улф бывал в этих местах лет десять назад, но ничего не видел, кроме голого камня.

А теперь вот благодаря некоему капризу природы участок превратился в отрадную с виду местность. Разумеется, опасностей здесь прибавилось – от жуковскакунов до скорпионов и других хищников, как правило, ночных. Поэтому путники несмотря на жару шли в дневное время, а на ночлег пристраивались где придется.

Истекали третьи сутки пути. Проснувшись утром в укрытии, сооруженном из камней и кустов терновника, Найл учуял странный запах. Как от шкуры гусеницы, когда ее выкладывают сушиться на солнце. Ветер дул с северо-запада. Откуда запах? В ответ на вопрос сына Улф лишь пожал плечами:

– Не знаю. Это запах Дельты Пахло преющей растительностью, да еще немного – тошнотворно сладко тлением. От Найла не укрылось, что, пока ветер не изменил направления, отец выглядел встревоженным и чуточку растерянным. На следующее утро с Улфом случилась история, которая могла бы плохо кончиться. Расположившись на привал в тени дерева – переждать жаркие послеполуденные часы, – оба заметили движение в кустах, примерно в полусотне шагов, Там стоял куцехвостый зверек, который, встав на задние лапы, силился дотянуться до веточки с лакомыми ягодами.

Так как люди не двигались, животное их не замечало. Улф, подхватив копье, осторожно отошел в сторону, чтобы не попасть в поле зрения зверька, а затем стал незаметно подбираться к нему за кустами креозота. Найл, стараясь не шуметь, достал свою трубку и утопил кнопку. Внезапно Улф резко вскрикнул. Животное, испуганно встрепенувшись, мгновенно исчезло. Улф стоял на одном колене. Правая ступня и голень угодили, похоже, в какую-то дыру. Паренек сначала подумал, что отец просто споткнулся и угодил в обыкновенную трещину на сухой земле, но вскоре увидел, что отец вызволяет ногу с заметным усилием. Следом за ступней наружу показалось темное, поросшее густым волосом создание, напоминающее гусеницу. Найл не мешкая бросился на помощь и всадил острый конец трубки-жезла в извивающееся туловище. Но тварь и не думала отцепляться. Резко и мощно сократившись, она чуть не втянула ногу Улфа обратно в дыру. В конце концов отцу удалось-таки высвободиться – правда, уже без сандалии, а по щиколотке сочилась кровь. Найл же лупил гусеницу до тех пор, пока она не затихла.

– Что это такое? Улф сел, старательно осматривая стопу:

– Личинка львиного жука. В норах прячутся, как тарантулы-затворники. С час ушло на то, чтобы обработать раны – несколько глубоких продольных царапин, след не то зубов, не то челюстей. У отца была с собой мазь, сделанная из чертова корня. Разодрав на полоски кусок ткани, он смочил их и перевязал ступню и голень.

Жаль было переводить на это добротную материю – подарок Сайрис от Стефны, – но куда деваться! Улф переобулся в сандалии, подаренные Хамной, и снова тронулся в путь, но уже хромая все заметнее и заметнее. К вечеру добрели уже и до знакомых мест, милях в двадцати от пещеры. Спали опять на голой земле, наспех соорудив укрытие из камней и кустов. А к утру ступня Улфа безобразно распухла и начала синеть. Найл взял отцовский кузов, взвалил себе на свободное плечо и зашагал, согнувшись под тяжестью ноши, а Улф ковылял сзади, опираясь на древесный сук как на костыль. Оба сознавали, что надо во что бы то ни стало добраться до темноты: на следующее утро, не исключено, яд расползется настолько, что Улф не сможет идти. Так что мучились, но шли, и протопали под палящим зноем не меньше десятка миль. Затем устроили короткий привал в тени большого камня, перекусили, и Улф ненадолго вздремнул. Нога у него к этому времени так раздулась, что на нее уже невозможно было опереться. Если бы не костыль, он бы и шагу ступить не смог. Часто приходилось останавливаться и отдыхать, по несколько раз на одну милю. Когда солнце начало понемногу клониться к горизонту, у Улфа прорезалось второе дыхание и он пошел равномерными тяжелыми шагами, не соглашаясь на остановки.