Когти Каганата - Константин Жемер

– Эт-то что ещё такое?! – увидав струсившего бойца, громогласно вопрошает комиссар. – Бациллу танкобоязни и паникёрства подхватил? А ну, вернись на позицию, краснофлотец, а не то я тебя живо вылечу! Погляди-ка на своих товарищей – никто не боится, все готовят гранаты…

Страх в глазах матроса сменяется стыдом, и он поспешно занимает своё место. Воодушевив подчинённого, удалой политработник вновь принимается за прежнее дело, а именно – посылать молитвы пополам с проклятьями богу войны. И, видно, не зря, ибо с неба на идущие немецкие танки начинают, наконец, сыпаться снаряды. Вначале возникает один огромный столб огня и дыма, который почему-то невероятно долго, не опадая, держится в воздухе, затем рядом встаёт второй чёрный взрыв, и вот они уже вырастают из-под земли, словно грибы после дождя. И горят, горят зловещие гитлеровские танки!..

Комиссар срывается с места и подбегает к проявившему недавно малодушие бойцу. Грубовато потрепав по плечу, он что-то начинает ему втолковывать – что именно – Герман не слышит из-за грохота взрывов. Звуки эти теперь не пугают, наоборот, они звучат бравурной музыкой, которая почему-то заставляет вспомнить о Бетховене. К сожалению, небесный Бетховен звучит недолго – когда канонада прекращается, становится ясно, что лишь около половины вражеских танков уничтожено, вторая же половина продолжает ползти вперёд. Кроме того, теперь видны немецкие пехотинцы, что, опасливо пригибаясь, цепочкой крадутся позади железных машин. У политработника появляется новая забота.

– Как там поживает Борисоглебский со своим отделением? – кричит офицер встревожено. – Что он себе думает, должен бы уже выдвинуться вперёд, но почему тогда не бьёт по танкам? А ну-ка, Кулебяко, метнись, разузнай, как дела у бронебойщиков[90].

– А чего суетиться, товарищ комиссар, и так всё ясно, – спокойно пожимает плечами «верный оруженосец». – Из пэтээра лобовую броню танка не возьмёшь, вот Борисоглебский и ждёт, когда ему бок на близкой дистанции подставят… Нам бы, это самое, подсобить ребятам – отсечь немецкую пехоту, пускай она заляжет, ато когда бронебойщики Борисоглебского себя обнаружат, их того-самого, моментально перестреляют автоматчики.

– Дело говоришь, братец, – воодушевившись, комиссар в очередной раз срывается с места. Впрочем, командиры подразделений и без его понуканий своё дело знают – подают нужные команды, и моряки в окопах открывают по пехоте противника беглый пулемётный и винтовочный огонь. Хороша русская винтовка на дальней дистанции – бьёт редко, но метко и, считай, безответно – для немецкого автомата пока что далековато, и немцы залегают. Их головной танк останавливается и начинает наводить пушку. Выстрел её точен – снаряд попадает в русский окоп метров на тридцать правее того места, где находится Герман. Страшно подумать, сколько моряцких жизней унёс этот выстрел! Вдруг, словно по волшебству, танк-убийца окутывается клубами чёрного дыма, а из башенного люка, один за другим, лезут члены экипажа.

– Молодец, Борисоглебский! – кричит комиссар, и Герман понимает, что бронированное чудовище сражено не волшебством, а точным выстрелом из противотанкового ружья.

Не сговариваясь, моряки в окопах переносят весь огонь на убегающих прочь немецких танкистов – те падают, изрешечённые градом пуль. Вдруг ещё один танк останавливается и дымит.

– Вот так вот, мать вашу! – орёт комиссар. – Вот так вот!

Когда загорается третья вражеская машина, мысль о том, что здесь не обошлось без волшебства, возвращается. Оставшиеся танки почти одновременно врубают заднюю передачу и пятятся назад. Время от времени они останавливаются и стреляют, но уже не столь успешно, как тот первый танк. Что касается немецких пехотинцев, то они просто бегут с поля боя и растворяются в опустившихся на землю сумерках. Моряки ликуют, боец, что в начале сражения по малодушию чуть не нарушил приказ Верховного главнокомандующего №227, радуется больше всех. Стянув с головы каску, он вынимает из-за пазухи мятую чёрную бескозырку и надевает её, лихо заломив на затылок. Никаких сомнений: прозвучи сейчас сигнал к контратаке, сей воин первым кинется на врага, ибо не существует лучшего средства для подъёма морального духа, нежели только что одержанная победа!

Столь немудрёную истину прекрасно понимает старший батальонный комиссар: схватив за рукав красноармейца Кулебяко, он требует:

– Идем-ка в штаб! Пока суд да дело, мы с тобой выпустим «листок-молнию», напишем о победе, отметим отличившихся в бою – пускай все видят, как надо бить врага!

– Так не успеем же, товарищ комиссар, фрицы сейчас перегруппируются и опять полезут[91] – это же как дважды два, – отзывается на редкость умный, но столь же ленивый оруженосец.

– Успеем-успеем, а полезут, так мы им ещё раз, как выражается наш Чевээс, устроим кузькину мать, а после вторую «молнию» выпустим, – стоит на своём политтруженник.

Делать нечего – Кулебяко неохотно покидает насиженное место и даже проходит несколько шагов вслед за комиссаром. Но вдруг останавливается, как вкопанный – со стороны штаба доносится беспорядочная стрельба. Тотчас оттуда появляется взмыленный младший политрук.

– Немцы! – кричит он. – С тыла обошли, гады!

– Врёшь! – комиссар хватает подчинённого за плечо. – Откуда им взяться?

Не пытаясь высвободиться, тот кричит:

– Меня специально послали передать… Враг прорвался к городской набережной, и оттуда по тихой устроил атаку на нас. Всё, амба, теперь центральная переправа накрылась дырявым тазом.

– Значит, мы отрезаны от соседей! – суровеет лицом старший политработник. Взяв из рук Кулебяко тяжёлый ППШ, он взмахивает им над головой, и кричит:

– Полундра! Краснофлотцы, на отражение врага, за мной!

Первым на этот призыв откликается малодушный воин – тот, что не так давно поменял каску на бескозырку. По цепочке моряков передаётся команда, и люди, примкнув штыки, устремляются за комиссаром. Германа с собой никто не зовёт, но он тоже подчиняется общему импульсу и бежит с остальными – кто знает, возможно, в столь импульсивном поступке оказалась повинна проклятая контузия, а может, профессора погнало вперёд чувство вины – просто захотелось сдохнуть от мысли, что это именно он послал несчастную толстую украинку с детьми к переправе, в самое пекло, на верную смерть.

Проверить и взвести «парабеллум» – дело пары секунд. Тридцать быстрых шагов – и вот он, окопный бой, – рукопашная схватка. В ход идёт всё, что может убивать: ножи, приклады, сапёрные лопатки. Изредка звучат автоматные очереди и одиночные выстрелы. Чёрные матросские бушлаты и полевая, цвета мучнистой плесени, форма вермахта слились в единую пляску смерти. Герман видит нескольких гитлеровцев, что, стоя на бруствере, поливают сверху моряков автоматным огнём. По ним он и начинает стрелять. Трое падают, остаётся ещё двое. Заметив Германа, они направляют на него стволы, но обоих сносит очередью из «ППШ» оказавшийся рядом оратор-комиссар. Короткий обмен взглядами, и они с Германом выбирают себе новые цели. Расстреляв все патроны в «парабеллуме», Крыжановский берётся за «ТТ». Это оружие ему незнакомо, но к счастью удаётся интуитивно разобраться в особенностях его немудрёной конструкции, и вот уже рука содрогается от весьма ощутимой отдачи «Токарева», а очередной гитлеровец валится на землю.