Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

— Тебе это не слишком нравится, верно? — заметил Хитч и, прежде чем я успел переспросить, что он имел в виду, указал на смешанную рощицу. — Там есть неплохое место. За деревьями в камнях есть родник. Тебе не очень-то нравится, что магия приказывает тебе.

— Значит, там и встанем лагерем, — сказал я, не обращая внимания на слова, которые совсем не хотел слышать от чужака.

— Там удобное место. Хвойные деревья укрывают его от ветра. Тебе нечего стыдиться. Мне это тоже не нравится. Сделка вышла невыгодной. Не то чтобы у меня была возможность поторговаться. Просто ты решаешь, что хочешь выжить, и тогда магия получает тебя. Так или иначе. Меня послали за тобой. Я отказался. Но никто и никогда не отказывает магии, верно?

— Ты бредишь, Хитч. Помолчи немного, не трать силы попусту.

Он закашлялся, и звук, вырвавшийся из его горла, был слишком слабым для взрослого мужчины.

— У меня почти не осталось сил, Невер. Кроме тех, что дает мне магия. Я сказал: «Нет, мне некогда». Тогда магия послала мне кошку, и я понял, что должен повиноваться, если хочу жить. А я всегда хотел жить. Похоже, ты тоже. Но думаю, тебе досталось от нее посильнее. Эти спеки со своей заразой. Знаешь, они даже не называют это болезнью. Или даже недомоганием. Нет, для них это заклинания. Впрочем, и это не совсем правильное название. Их слово не переводится на наш язык. Оно означает что-то вроде «ворот» или «воронки». Магия посылает это, и люди через это проходят и появляются оттуда мертвыми или изменившимися. Даже лихорадка от ран, как у меня сейчас. Они скажут, что это плавление. Горение, очищающее тело и дух. Если спек совершает что-то по-настоящему плохое, они напускают на него лихорадку, чтобы излечить его. Поцарапают чем-то, отчего он заболеет, или посадят в хижину с огнем посередине и вокруг разведут костры, чтобы жаром изгнать из него зло. У тебя есть еще вода, Невер? У меня во рту пересохло от болтовни.

Мы добрались до места, о котором он говорил. Выложенное камнями костровище говорило о том, что не мы первые решили провести здесь ночь, а трава, разросшаяся вокруг него, подсказывала, что прошло по меньшей мере несколько месяцев с тех пор, как тут кто-то останавливался. Запаса дров не оказалось, но деревья около ручья нароняли множество сухих веток. Я собрал, сколько мне требовалось, и быстро развел огонь. Хитч сидел на земле, завернувшись в одеяло, и смотрел в пламя. Я был уверен, что ему уже не выжить, и он это знал.

Я никак не мог отвлечься от его бреда и находил в нем все больше и больше смысла, если извращенную логику спекской магии вообще можно считать осмысленной. Казалось, я застрял на середине моста. На одном берегу ждало безумное предположение, что магия сделала меня толстым и имеет на меня виды. На другом оставалась моя вера в доброго бога, судьба сына-солдата, а также вся логика и наука Гернии. Каким-то образом получалось, что мне не подходит ни то ни другое, но соединить их вместе получалось хуже всего. Я мог не обращать внимания на лейтенанта Хитча и его безумную болтовню, мог списать ее на лихорадку и забыть о ней. Или дать ему выговориться и попытаться найти управу на то, с чем я сражаюсь.

Я занимался обустройством лагеря, обдумывая эти возможности. Принес воды и поставил ее греться, нарезал веточек для оленины. Я наполнял водой наши фляги, когда заметил на дне родника незнакомые растения. У них были широкие листья, частью зеленые, но в основном пятнистые и бледные в преддверии зимы. Я смотрел на них, точно зная, что никогда прежде таких не встречал, но тем не менее они казались мне тревожаще знакомыми. Подчиняясь порыву, я потянулся в воду и вырвал одно из них. Оно неохотно поддалось, явив на свет толстый белый корень. Я ополоснул его и взял с собой, возвращаясь в лагерь.

Хитч пытался сделать что-то полезное. Он сгреб две кучи сухих листьев и хвои и теперь одной рукой пытался накрыть одну из них моим одеялом.

— Во имя доброго бога, Хитч, просто отдыхай. Я сейчас сам все сделаю.

Он повернул голову и посмотрел на меня:

— Терпеть не могу быть бесполезным. — Тем не менее он тяжело опустился на собственную лиственную постель. — Ненавижу быть перед кем-то в долгу.

— Ты ничего мне не должен, так что перестань об этом беспокоиться.

Я протянул ему флягу с водой.

— Что это там у тебя?

— Это? Какое-то водяное растение. Оно показалось мне смутно знакомым. Ты его знаешь?

Он наклонился ближе и едва не упал. С трудом откатившись обратно, он мрачно усмехнулся:

— Да, знаю. Его используют спеки. Они называют его тянущим корнем.

— А как его готовят?

— Его не едят. Он целебный. Для гнойных ран. — Здоровой рукой он принялся теребить пуговицы рубашки. — Нужно нарезать свежий корень и приложить срезами к ране. Он вытягивает гной. — Он с отвращением выругался, когда рубашка распахнулась, обдав нас обоих мерзкой вонью от раны на груди. — Проклятая магия, похоже, снова взялась за дело. Но по крайней мере, на этот раз мне будет с нее польза.

Я помог ему снять рубашку, медленно стянув ее с больной руки. Он с такой силой стиснул зубы, что я услышал, как они скрипнули. Он указывал мне, что делать, пока я нарезал корень и прикладывал к ране. Мне пришлось вернуться к ручью, чтобы принести еще. По счастью, его оказалось много, и я собрал неплохой урожай. Хитч лег на свою постель у огня, обложив гноящиеся раны кусками корня. Я не слишком-то верил, что он способен помочь. Разведчик прикрыл глаза и задремал, а я закончил с устройством лагеря и достал оленину. Она уже начинала портиться, так что я решил поджарить ее всю. Она шкворчала на огне, распространяя вокруг соблазнительный аромат мяса. Я поднял голову и посмотрел в темно-синее вечернее небо. Бегущие тучи скрывали первые звезды. Я надеялся, что этой ночью обойдется без дождя.

— Еда готова, — сообщил я, и Хитч открыл глаза.

Садиться сразу он не стал. Вместо этого он, один за другим, отлепил с руки и груди ломтики корня. Они отрывались с чмокающим звуком. Он медленно отклеивал их и выбрасывал в лес. Появляющиеся из-под них раны из опасно багровых сделались розовыми, опухоль заметно спала.

— Потрясающе! — выдохнул я.

— Поэтому это и называют магией, — ответил он.

Я протянул ему прутик с мясом, истекающим соком,