Здравствуй, Чапичев! - Эммануил Фейгин

— Разыгрываете, — сказал Чапичев.

— А на кой нам это нужно? — спросил Федор.

— Так вы что, родственники?

— Даже не свойственники. У нас тут все Золотопупы.

— И кулаки тоже Золотопупы?

— И кулаки. И подкулачники. Только с кулаков теперь золото маленько слиняло, осталось одно олово.

— Картина в общем ясная.

— Ага. Яснее быть не может, — подтвердил Федор. — Ну издайте, хлопцы, докладывайте, что у вас.

— Докладывать? — удивился Яков.

— Ага, докладывайте, поскольку вы на нашей территории будете действовать.

— Ну что ж, можно, — согласился Чапичев и сказал Вейсу: — Сначала я доложу, а потом ты. Расскажешь, какой материал собрал.

Золотопупы из бюро ячейки оказались хорошими, а главное — деловыми ребятами. Они нам здорово помогли.

Вечером наша агитбригада выступала в местном клубе, который помещался в бывшей церкви. Здесь была сцена с суфлерской будкой, с декорациями, с занавесом. В зале — скамьи для зрителей и даже электрическое освещение, но очень капризное. Большие, пузатые лампы то вдруг обморочно, с какой-то нарочитой медлительностью угасали, то вспыхивали ярким, слепящим светом. И при этом начинали шипеть, словно рассерженные змеи. Сначала это нас раздражало. Но вскоре мы привыкли. Зато Золотопупы радовались электрическому свету, даже такому капризному, словно дети. Для них это было в новинку. Маленькую колхозную электростанцию пустили всего неделю назад.

Выступление агитбригады было принято превосходно. Были и аплодисменты, и одобрительные возгласы, и смех. Потом танцевали под гармонь. Вместе с хозяевами мы веселились от всей души.

Ребят из нашей бригады взяли на постой местные комсомольцы. А мне с Яковом, как «начальству», Миша Вейс выхлопотал «под штаб», как он выразился, пустующий дом высланного кулака. С виду дом не отличался от других — обычная приземистая хата под соломенной крышей. Такая могла принадлежать и бедняку. О богатстве же ее бывшего владельца можно было судить по конюшне на добрый десяток лошадей, по обширному воловнику, по амбарам, коровнику, свинарнику, загону для овец. Все эти постройки свидетельствовали о размахе, с каким велось здесь хозяйство. А хата… Человек не скотина — он может жить в тесноте и неудобстве. Видимо, так рассуждал бывший ее владелец.

Мы с Яковом поселились в небольшой комнате с окнами, выходящими в палисадник.

Вернувшись ночью из клуба, были обрадованы тем, что какая-то добрая душа позаботилась об ужине для нас. На столе лежал хлеб, стояли две чашки и кринка с молоком. Когда Чапичев поднял кринку, чтобы разлить по кружкам молоко, под ней оказалась свернутая бумажка.

— Записка, — сказал Яков.

— Тебе?

— Думаю, что мне.

— А почему тебе?

— Так, — многозначительно проговорил Яков.

— Ты самоуверенный нахал.

— Не отказываюсь, немного есть. — Он развернул бумажку и подошел к лампе.

— Любовная цидулка? — спросил я.

— Угадал. Такая любовь, что дальше некуда: «Убирайтесь отсюда, не то костей не соберете».

— Милая шуточка. И конечно, без подписи.

— Почему же? Подпись есть. Очень редкая здесь фамилия: Золотопуп.

— Вот найти бы этого подлеца… Давай, Яков, пойдем к председателю колхоза. Он, наверное, еще не спит, а спит — разбудим, дело такое.

— Не паникуй. Может, это в самом деле шутка. Смеяться над нами потом будут.

— Ну знаешь, за такие шутки…

— Ладно, успокойся, — сказал Яков. — И ребятам ничего не говори. Надо будет — я сам скажу. Давай лучше спать. Ночь короткая, а ведь рано утром на работу.

Он налил в кружку молока, отрезал ломоть хлеба.

— Ты что… будешь есть? — спросил я.

— Конечно… Я голоден как волк. А ты разве не хочешь?

— Не хочу. Ну их к черту с их молоком.

Яков рассмеялся:

— Не думал, что ты такой нервный.

— А ты что-то слишком храбрый, — сказал я и почему-то подумал, что вся история с запиской, вероятнее всего, Яшкин розыгрыш. «Неумно, совсем неумно», — подумал я сердито, потому что мне очень хотелось есть. Но раз уж сказал не буду, значит, не буду. Я разделся, лег и отвернулся к стене, чтобы не видеть, как Чапичев уничтожает наш общий ужин.

Проснулся я среди ночи и спросонья не сразу понял, кто это страдальчески стонет рядом со мной.

— Яков, это ты стонешь?

— Да, помираю, брат. Отравили все-таки, гады.

В темноте я с трудом нашел на столе коробок со спичками, сломал десяток, прежде чем зажег одну, и увидел смеющуюся физиономию Чапичева.

— Ну, негодяй ты, Яшка. Зачем комедию ломаешь?

— Скучно стало.

— А почему не спишь?

— Заснешь тут. Никогда не думал, что куркульские блохи такие злющие. От них помрешь раньше, чем куркули пристукнут.

— Ну тебя к дьяволу, не мешай спать.

Теперь я уже не сомневался, что записку написал Яков. «Ничего, милый, — решил я, — придумаю что-нибудь почище; ты у меня еще попляшешь».

Мы встали чуть свет и, как условились с вечера, пошли в правление, чтобы получить вместе со всеми колхозниками наряд на работу.

На большом колхозном дворе было уже немало колхозников и колхозниц. Среди них волчком вертелся Миша Вейс. Точнее говоря, вертелся он около девчат, стараясь их рассмешить, и, нужно сказать, делал это с успехом. Девушки застенчиво хихикали, переглядывались между собой, перешептывались, а те, что посмелее, вели с Мишей незатейливую словесную перестрелку.

— Интересно, ради которой из них старается сейчас Мишка? — спросил я Якова.

— Он наметил. Это у него быстро, — ответил тот.

— А она, думаешь, знает?

— Еще бы! Девчата на этот счет сверхпонятливые.

На колхозный двор вошел, ведя «на поводу» велосипед, какой-то паренек. Велосипед был старенький, фирмы «Дукс», с высоким сиденьем, с большим никелированным звонком на руле. Миша коршуном налетел на владельца древней машины:

— Дай покататься. Не бойся, не сломаю, головой ручаюсь.

Вейс вскочил в седло. Велосипед крякнул, скрипнул стариковскими костями, словно пришпоренный сорвался с места, и мы увидели джигитовку высшего класса. Позднее я видел в цирке артистов подобного жанра, но, честное слово, хотя Миша занимался велосипедной акробатикой так, между прочим, он все это делал лучше, смелее, грациознее. Он ездил на велосипеде стоя, лежа, задом наперед, вниз головой, делал стойку сначала на руле, затем на седле, перелезал на ходу через раму, ездил на одном заднем колесе, вздыбив свою послушную лошадку, и даже, как на настоящих скачках, взял препятствие — перепрыгнул через канаву.

И все это на большой скорости, или, как говорят циркачи, в темпе.