Здравствуй, Чапичев! - Эммануил Фейгин

«Утонуть здесь, пожалуй, нельзя», — подумал я и почему-то решил, что баркас не сдвинется с места. Но вот моторист запустил двигатель, и баркас с неожиданной, казалось бы, невозможной для него прытью заскользил по мелководью.

В то утро с агитбригадой, возглавляемой Яковом Чапичевым, я впервые отправлялся на Арабатку. Потом бывал там много раз и полюбил Арабатку навсегда. Особенно ее восточное побережье. Я видел разные моря, но, честное слово, нет более доброго, миролюбивого и дружеского человеку моря, чем Азовское. Есть необыкновенная прелесть в его ласковой покорности, в его любовной готовности отдать людям все, чем оно богато.

Я видел Арабатку весной, похожую на юную невесту в белом подвенечном наряде вишневых и яблоневых садов. Видел летом, когда золото жнивья сливается с золотом бесконечного пляжа. Бывал на Арабатке в осеннюю пору, когда в давильнях бродит молодое вино, когда пьянеешь от воздуха и, еще не хлебнув ни капли мутноватой и пощипывающей язык влаги, самозабвенно предаешься, казалось бы, беспричинному веселью.

Я бывал на Арабатке зимой, когда Азовское море на огромном пространстве сковано льдом. В глухую полночь меня будили тревожные голоса за окном, скрип калиток, надрывный лай собак. Вместе со всеми я бежал к морю, где все стонало, трещало, скрежетало, ухало. Вместе со всеми я бросал солому и сухие кукурузные стебли в высокие береговые костры — маяки. Вместе со всеми, стиснув зубы, ждал возвращения тех, кто уходил по недолговечному, всегда неожиданно приходящему в движение льду на добычу.

Какие трагические женские лица я видел тогда у празднично пылающих костров? Всю жизнь я учусь у людей всему, без чего трудно жить на свете человеку, но, наверное, самому важному и трудному научился тогда на Арабатке у рыбацких матерей, дочерей, жен, невест и сестер. Они научили меня терпеть, когда терпеть уже, кажется, невмочь, они научили меня надеяться, когда уже, кажется, нет никакой надежды.

Я видел Арабатку в будни и в праздники, в радости и в горе, видел ее в дни войны — обожженную, опутанную колючей проволокой, израненную, кровоточащую…

И все же та, первая встреча с Арабаткой произвела на меня самое яркое, самое неизгладимое впечатление…

У НАС ВСЕ ЗОЛОТОПУПЫ

На пристани нас встретил Миша Вейс. Мы удивились: нам сказали, что он болен, и вдруг на тебе — Мишка на Арабатке.

— Ты что здесь делаешь?

— Много будешь знать, рано состаришься, — сказал любивший прихвастнуть Миша. — Особое задание райкома.

— Еще бы! Нат Пинкертон и пещеры Лихт-Вейса, — заметил Яков. — Ну и как, обнаружил, напал на след?

— Остришь?

— Пробую. Ты мне лучше скажи, в агитбригаде будешь работать?

— Конечно буду. Я, собственно говоря, уже работаю. Я тут за два дня такой материальчик собрал, спасибо скажешь.

— Проверенный?

— А как же? Не только проверенный, но и согласованный: и с партячейкой, и с председателем колхоза.

— И с народом согласовал?

— А ты не болен, Чапичев? Я же среди народа этот материал и собирал, чего же с ним еще согласовывать?

— Ну смотри. За материал, конечно, спасибо, но если что напутал, прощайся с головой — своими руками оторву.

— Зачем так грозно, товарищ начальник? Я же не пугливый. А ты, видать, обжегся, милый Яков. На молоке обжегся, теперь на воду дуешь.

Миша Вейс был добрейшим человеком. Но первое время между ним и Яковом что-то не ладилось: они почему-то ссорились и обижались друг на друга. Так было и на этот раз. Миша обиделся, надулся и сказал с упреком:

— А я тут старался для вас. И ночевку подготовил, и обед. Вот арбу пригнал за вами. Все утро у председателя ее выпрашивал.

— За спасибо работаешь, товарищ Вейс? — строго прервал его Яков.

— Да ну тебя, — вовсе рассердился Миша.

Мы сели в арбу. Всю дорогу Миша молчал. Оживился он только тогда, когда мы приехали в большое красивое село на восточном берегу Арабатки.

— Вы, ребята, идите к морю, выкупайтесь, а я тут пока насчет обеда распоряжусь, — сказал он.

— Уже освоился? — спросил Яков.

— Почему освоился? Просто свой.

На этот раз Миша ни чуточки не прихвастнул. Вскоре мы убедились в этом.

Все на Арабатке казалось нам чудесным — ласковые, гостеприимные люди, купание в море, а затем поистине роскошный обед в колхозной столовой. Нам подали украинский борщ, жареные бычки в томатной подливе, а потом изумительно вкусные, ароматные дыни.

— Да, действительно маг и волшебник, — похвалил Яков Вейса, приканчивая свою порцию борща.

— Это ты о ком? — спросил тот.

— О ком же еще — о тебе конечно.

— Спасибо, — серьезно сказал Миша и обернулся к подавальщице: — Тетя Глаша, подсыпьте этому товарищу добавочку.

— Сейчас, Мишенька, сейчас, золотко.

— Вот это авторитет!

— Авторитет, — все так же серьезно подтвердил Вейс.

— Может, поделишься секретом?

— Оставь эти шутки, Яков. Какой тут секрет.

Но «секрет» все же был. Он заключался в Мишином очень душевном, бескорыстном доброжелательстве к людям, и люди отвечали ему взаимностью. И еще в том, что Миша был человеком энергичным, деятельным, и все, за что брался, делал по-настоящему хорошо. А таких любят.

Когда мы покончили с обедом, Миша сказал:

— Членам бригады рекомендую отдохнуть, а «начальству» советую встретиться с руководством местного комсомола. — Он взглянул на часы. — Сейчас как раз заседает бюро ячейки.

Вероятно, Миша нарочно так заковыристо, бюрократически построил фразу. Может, ему хотелось немного позлить Якова? И это ему в какой-то мере удалось. Чапичев покраснел. Все-таки он руководитель бригады, и на кой черт ему нужны Мишкины рекомендации и советы. Я думал, что он отчитает Вейса. Но Яков только смерил его сердитым взглядом и сказал:

— А что, дельно, — и кивнул мне: — Пошли.

Бюро ячейки — четыре парня и одна девушка — заседало в кабинете председателя колхоза. Миша представил нас. Рослый парень со следами оспы на крупном волевом лице протянул Якову руку:

— Секретарь ячейки Федор Золотопуп.

— Гриша Золотопуп, — назвал себя второй член бюро.

— Иван Золотопуп, — сказал третий.

— Петр Золотопуп, — представился четвертый.

Девушка тоже протянула нам руку, но фамилию свою произнесла невнятно, почти неслышно.

— Стесняется, — сказал Федор Золотопуп. — Ну чего ты стесняешься, Вера? Фамилия у тебя не краденая. — И пояснил: — Она тоже Золотопуп, лучшая наша комсомолка.

— Разыгрываете, — сказал Чапичев.

— А на кой нам это нужно? — спросил Федор.