Здравствуй, Чапичев! - Эммануил Фейгин

— Для чего же ему потребовалось ошельмовать Павло Григорьевича, наговаривать на него всякое? — спросил Вася Стащенюк. — Ведь он же знает, что Кудрейко больной…

— Знает конечно. Об этом в селе все знают. А почему Кернер так поступил, в этом разобраться надо. И разберемся. Видно, не обошлось тут без кулацких подсказок… Они, кулаки, на все идут, чтобы вредить нам. Решили доконать хорошего человека. Но это им даром не пройдет. Не дадим мы в обиду Павло Григорьевича… А вообще-то ему лечиться надо. Я с председателем уже договорился. Утром отвезем Кудрейко в джанкойскую больницу.

— Что же нам теперь делать? Ведь необходимо как-то исправить ошибку. Что вы нам-то посоветуете? — с нескрываемой растерянностью произнес Яков.

— Вам что делать? Не знаю, пока не знаю. Требуется покумекать, — ответил Возный, вставая из-за стола. — Впрочем, у вас свои планы. Что райком поручил вам, то и делайте.

— Нет, — сказал Яков. — При чем тут планы? Вы только помогите нам, товарищ Возный. Мы с утра всей бригадой выйдем на уборку. Я сам на лобогрейку сяду. Вы скажите председателю. Скажете?

— А вы не подведете, хлопцы? Не осрамитесь? Вы же рабочий класс, стыдно потом будет.

— Не беспокойтесь, товарищ Возный. А стыд… Мы уже так нахлебались стыда, дальше некуда.

…Меня разбудил голос Якова:

— Вставай, вставай, уже петухи кричат.

Петухи действительно кричали, но за окнами было темно, рассвет еще даже не угадывался.

— Спи, — сказал я. — Косить рано не начинают, ждут, пока роса сойдет.

— Роса, говоришь? — Яков засмеялся. — А ты слышал пословицу: «Пока солнце взойдет, роса очи выест»? — Он решительно тряхнул меня. — Вставай, лежебока…

Почти у самого полевого стана мы поравнялись с двумя женщинами. Одна из них, пожилая, быстро оглядела нас и отвернулась. Другая, помоложе, спросила:

— Агитировать идете?

— Да, агитировать.

— За Лазаренко будете агитировать?

— Нет, за Советскую власть, — ответил Яков.

— Ишь ты, шустрый какой. А песню знаешь: «Понапрасно, Ваня, ходишь, понапрасно ножки бьешь». Вот так, красавчик.

— Нет, не так.

— Ну как хочешь, — пожала плечами женщина. — Хочешь ходи, хочешь не ходи. Ножки твои, мы за них не в ответе. Только за Советскую власть мы сами кого хошь сагитируем. Без вашей помощи.

Бригадир не очень охотно вручил нам лобогрейку, предупредил:

— Вы ее, того, не поломайте. Машина ведь.

— Не бойся, отец, — сказал Яков. — Мне паровоз доверяют. А паровоз — машина почище этой.

— Ну раз паровоз доверяют, тогда валяй действуй.

Подошел Вася Стащенюк, которого вместе с другими нашими ребятами поставили на копнение.

— А ты не зарываешься, Яшка? — спросил он. — Силенок у тебя хватит?

— Думаешь, топку паровозную почистить легче? — ответил Яков вопросом на вопрос.

Мне раньше доводилось работать на лобогрейке, и я посоветовал Якову сначала немного побыть погонщиком.

— Приглядишься, а потом будем меняться.

— Потом увидим, — упрямо возразил он. — А сейчас я буду скидывать, а ты погоняй.

Мы заняли свои места на железных седушках — я на передней, Яков на задней.

— Давай трогай.

Треть «гона» прошли благополучно. И вдруг сухо и угрожающе затрещала тонкая перекладина крыльев. И тотчас же послышался испуганный крик:

— Стой!

Я крепко натянул вожжи, оглянулся, увидел потное и, как мне показалось, жалкое, несчастное лицо Чапичева. Колосья захлестнули его почти по грудь. Я помог очистить площадку.

— Веришь, только на секунду задержался, — пожаловался Яков. — Буквально на секунду. А колосья уже шипят у моих колен. И лезут, лезут на меня, аж в глазах зарябило.

— Такая уж это работа. Тут счет на секунды.

— Работа! — сердито пробормотал Яков, утирая подолом рубахи потное лицо. — Черт знает что! Неужели мозгов у нас не хватает придумать какую-нибудь хреновину к этой машине, чтобы сама скидывала?

— Уже придумали. Есть жатки-самоскидки, и сноповязалки есть, и комбайны. На комбайне ты только руль успевай поворачивать, а так он сам все делает — и косит, и молотит.

— Красота, — сказал Яков. — Вот бы сюда эти комбайны. А пока ручками надо. Своими ручками. Правильное название этой машине придумали. Лобогрейка! Здорово! Что-что, а лоб она прогреет насквозь, до самого затылка.

— Давай, Яков, садись на мое место.

— Нет, не сяду, — ответил он. — Тут, брат, вопрос ребром поставлен: либо она меня, либо я ее. Погоняй.

Несколько раз мы еще останавливались по той же причине. Но жалкое выражение уже больше не появлялось на лице Якова. Наоборот, упрямство и дерзость сделали его жестким и даже каким-то хищным. С таким выражением лица обычно дерутся. Наверное, для Чапичева это и была драка, был бой, который он решил во что бы то ни стало выиграть.

И он его выиграл. Как-то незаметно, словно само собой, все наладилось. Нужно сказать, что я все время придерживал коней, — на медленном ходу легче скидывать. И вдруг услышал веселый окрик:

— Шибче гони, шибче! Что ты оппортунизм разводишь? Темпы, браток, темпы!

Я оглянулся. Глаза Якова светились уже радостью, как у человека, который только что открыл какой-то очень важный для него, чрезвычайно важный секрет.

Мы работали на полях колхоза «Победа пролетариата» четыре дня. На пятые сутки ночью приехал Денис. Он разбудил нас, молча выслушал рассказ Якова, неопределенно хмыкнул и спросил, лукаво прищурившись:

— Поумнели?

— Немного поумнели.

— Вот и хорошо. Глупые агитаторы нам не нужны. А теперь двигайте на Арабатку. Я уже звонил туда. Вас ждут…

У переправы нас ожидал присланный с Арабатской Стрелки баркас. Утро было хмурым. Впервые за многие дни небо затянуло облаками, и от этого насквозь просоленная, пустынная прибрежная степь окрасилась в темно-сивый цвет. Лишь изредка, когда сквозь какое-нибудь разорванное облако на мгновение пробивались солнечные лучи, по всему берегу жарко вспыхивали промытые давними весенними дождями крохотные кристаллики соли. Пологий темно-сивый берег незаметно для глаз сливался с такой же по цвету и такой же неподвижной водой. На ней ни морщинки, ни всплеска, ни волны. Будто это не вода, а какое-то чертово варево — густое, тяжелое, давно-давно застывшее.

Плоскодонный баркас тоже поражал своей неподвижностью. Казалось, он или приклеился, или примерз днищем к твердой поверхности Сиваша. Я довольно долго смотрел с берега на тоненькую мачту, и она ни разу не колыхнулась. Ни разу. А когда мы погрузились на баркас, не заметил, чтобы хоть чуточку изменилась его осадка.