Как ты там? - Фёдор Вадимович Летуновский

на двое суток, и их должны были привезти только в ночь перед открытием. Те эпитеты, которыми они её наградили, а так же пожелания, высказанные в её адрес, произвели на моего друга неизгладимое впечатление.

– Да, Федя, теперь я тебя понимаю, в таком коллективе можно либо стать просветлённым, либо с ума сойти.

– Кое-кто считает, что это одно и тоже.

Впрочем, веселья тут по-прежнему хватало, просто я как-то привык за годы работы к всеобщему безумию современного искусства.

Меня больше не удивляло, когда я изготавливал из листов гофрокартона большую картонную коробку, которую потом какая-то девушка прогрызала зубами, словно гусеница, высвобождаясь из неё на своём перформансе. Или когда в центре экспозиции ставили большую ёмкость с забродившим тестом, и оно вспучивалось на протяжении всего открытия, а я потом долго избавлялся от этой субстанции, похожей на биомассу из советского фантастического фильма «Через тернии к звёздам». В это время в соседнем зале посетители пытались есть поп-корн из большого, огороженного досками загона, а когда смотрительницы рассказывали им, что вчера в этом пространстве ползал почти голый мужчина, те в панике бежали в туалет.

Один раз в Ночь Музеев, на глазах у публики, трепыхаясь в пустом тазу, умирала, задыхаясь, живая рыба, а возмущённые зрители в ужасе бормотали, ни к кому конкретно не обращаясь: «Они тут что, совсем уже охуели? А котёнка убить не пробовали?!»

Бывало, что какие-то картины монтировали вверх ногами, потому что без присутствия автора понять это было невозможно, а один раз уборщица смахнула с подоконника японскую инсталляцию со страховочной стоимостью в десять тысяч долларов, приняв её за мусор – впрочем, подобные ситуации со странной частотой стали происходить по всей Европе.

И только один раз за последние пару лет я увидел нечто по настоящему красивое, когда обнажённая Ариадна лежала на постаменте и была опутана светящейся нитью, по которой, следуя своему интуитивному замыслу, в полной темноте к ней шёл Тесей.

С начала лета мы с Илюшей вместе часто бывали в фондах, где он с другими сотрудниками осматривал работы для предстоящей юбилейной выставки к пятнадцатилетию ММСИ. Многие объекты действительно выглядели пугающе, но какой-то конкретной угрозы от них не исходило, вряд ли они могли разрушительно влиять на людей и окружающее пространство, однако бывшие обладатели всё же не решались хранить их у себя дома и спешили преподнести в дар музею.

И лишь когда в Москву приехала Алла и сочным июльским днём пришла с Илюшей на Петровку, то практически сразу, безошибочно его узнала.

Она оглядела двор, в дальней части которого располагалось кафе Март, где на его открытии, что сопровождалось обильными возлияниями, один известный человек кому-то откусил в пьяной драке кусочек уха.

– Давайте здесь немного побудем, – сказала она, бросив взгляд на большую медную скульптуру-солнце, которая, покоясь на здоровенном штыре, могла вращаться вокруг своей оси, – Красивое колесо.

– Это «Солнце мира» Арнальдо Помодоро, – отозвался я, – Он его ещё в девяносто первом году Горбачеву подарил.

Но она уже смотрела чуть в сторону – её внимание привлёкло нечто, лежащее между блестящим металлическим диском и гигантским постаментом с памятником святой покровительницей Грузии Ниной.

– О-о, – выдохнула Алла, – Это ведь он… Вот только что с ним делать?

Мы подошли ближе к этому внушительных размеров объекту, который настолько отстранённо покоился у стены дома, что его замечали далеко не все посетители.

Алла провела рукой по его чёрной и гладкой, горячей от солнца каменной поверхности.

– И он не один, – задумчиво проговорила она, – Его что-то пробудило, потревожило или пообещало помощь и сотрудничество. Теперь надо отыскать остальных, тогда и посмотрим, как их остановить.

– А я пока могу рассказать, как он здесь очутился, – отвечал я, ещё в свой первый год работы услышав историю про выставку африканской скульптуры.

…Этот Камень приехал в музей вместе с другими своими африканскими – не могу сказать слово «братьями», потому что не знаю, в каких отношениях они между собой находились – весной 2006 года. Хранитель Сергей, который в это время ещё работал монтажником, рассказал мне, что скульптуры находились в ящиках-клетках, вместо упаковки проложенные большим количеством одежды из сэконд-хэнда – выставка путешествовала из Европы обратно в Африку, и, возможно, в этом заключался чей-то жест гуманитарной помощи. Тогда все монтажники начали со смехом доставать из ящиков штаны и примерять пиджаки, в кармане одного из которых Сергей даже нашёл монету в один евро. Потом камни начали расставлять во дворе музея, а для самых больших пригласили ребят с «Грузинки» – бригаду мужиков из южных республик бывшего СССР, которые жили и работали на Большой Грузинской, в резиденции-музее Зураба Константиновича. Они имели большой опыт работы с гигантскими объектами и даже потом ездили в Америку монтировать «Слезу», которую Церетели подарил и привёз на свои деньги, чтобы установить в память о погибших в разрушенных небоскрёбах.

Он был самый большой. Чтобы поставить вертикально, его долго пытались подвинуть с помощью ремней и специального крана, но ремни не удерживались на его гладких боках и соскальзывали. Только лишь приподнять его, чтобы крепко обвязать, удалось далеко не с первой попытки. Их бригадир Коля, мастер на все руки из Узбекистана, не переставал тогда повторять: «Блин, ребята, эти камни – они живые! Они точно живые!» На установку Камня ушёл почти целый рабочий день. Его оградили столбиками с цепями, но эти меры защиты не сработали, когда на открытии подвыпившие гости полезли с ним фотографироваться. Тогда его окружили железными стойками, такими, что в метро разделяют человеческие потоки, а на политических митингах блокируют проходы для толпы по улице.

Через пару недель, в выходные, какой-то мальчик залез на одну из средних, но всё равно внушительного вида скульптур, она упала и раскололась надвое. Хорошо, что при этом никто не пострадал – современный музей со своими необычными конструкциями и технологиями становится всё более опасным местом для времяпровождения, но та выставка состояла из работ, продолжающих архаические традиции народов Африки, и возможно, не стоило собирать всё это в одном месте. Сотрудники музея опасались, не случится ли во время её действия ещё какая-нибудь история и шутили на тему того, сильно ли они удивятся, если придут утром на работу, а скульптуры окажутся стоящими на других местах. Или одна из них и вовсе исчезнет, а потом окажется обнаруженной, к примеру, на Страстном Бульваре, где до 1997 года реально валялись плиты старого немецкого кладбища, на которых можно было прочитать имена и даты рождения и смерти детей, и убранные только после реконструкции