Наследство - Елена Гайворонская

– И все эти годы у тебя не было никого, кроме него?

– Однажды… Я узнала об его очередном увлечении. В общем-то он и не делал из своих отлучек особенных тайн. Мол, кто я сама такая, чтобы выставлять претензии? Я старалась относиться к этому философски: мужчина есть мужчина… Но мне показалось, что та связь зашла слишком далеко, я не выдержала… Был скандал, и он велел мне убираться к черту… Я села в машину, доехала до какого-то кабака, там ко мне подсел симпатичный парень… И я сказала себе: «Я сделаю это назло Асиму». Но после всего мне стало еще хуже… Я вернулась, стала собирать вещи, и вдруг приехал Асим и, как ни в чем не бывало, поинтересовался, что это я делаю. Со мной случилась настоящая истерика, и я выложила ему все, как на духу. А он так посмотрел на меня… Я подумала, что он меня ударит и вышвырнет вон, а он только сказал: «Ты глупая женщина. Больше так не делай». И никогда не вспоминал об этом.

– Не похоже на Асима…

– Верно. И тем не менее.

– Но шляться он, конечно, не перестал? – язвительно поинтересовалась Нина, но спохватилась, что снова изменяет своему правилу не лезть в чужие дела. – Извини. Я не должна спрашивать о таких вещах.

– Все в порядке. Я сама болтаю много лишнего… Мы ведь едва знакомы.

– Не волнуйся, – успокоила ее Нина, – я никому не расскажу.

– Это не тайна. Здесь, как в деревне, всем про всех все известно.

– Тут ты, пожалуй, права.

– Постой, мы же говорили о Надежде…

– Да, о Надежде. Она ведь появлялась здесь дважды…

– Да, верно. Но из первого ее визита я мало что помню. Разве что Асим тогда уволил Алекса. Говорили, будто он подрался с… ее мужем.

– С папой?! – вскинулась Нина. – Это сущий бред. Папа никогда не опустился бы до такого.

– Об этом тогда болтал весь отель. Но возможно, то были лишь слухи. Людям нужны легенды. Особенно если жизнь скучна до тошноты. Вот и сочиняешь разное, и постепенно сама начинаешь этому верить.

– Глупо, – процедила Нина.

– Наверно… На чем я остановилась? Ах да… Когда Надежда появилась во второй раз, Асим сказал, что Селами спятил. Что такая женщина не для него. И что она все равно его бросит, даже положи он к ее ногам весь мир… Я спросила, нравится ли ему Надежда, а он рассмеялся и назвал меня дурочкой.

Мы с Надеждой столкнулись на приеме. Не помню, по какому поводу. Асим не взял меня. Но я все равно пришла. Попросила знакомых меня провести. Я думала, Асим будет с женой, мне очень хотелось на нее посмотреть. Но он пришел один. Просто не хотел, чтобы я была там с ним. И был здорово недоволен, когда увидел меня. На мне было простое черное платье. Но он все равно придрался к моим серьгам, мол, слишком большие и блестящие… Там все были в черном. Кроме Надежды. Она одна была в светлом, каком-то воздушном… Словно невеста. Только очень печальная. Я наблюдала за ней, потому что хотела понять, что значит – быть леди…

– Она не любила черный цвет… – задумчиво перебила Нина. – Он почему-то ассоциировался у нее с похоронами… Никогда не носила черное… Ты говоришь, она была грустной?

– Она показалась мне безжизненной. Отрешенной. Словно играла чужую роль. Будто там было только ее тело, а душа витала где-то далеко… Тогда я подумала еще: может, эта странная апатия и есть признак породы? Я решилась и заговорила с ней. О разной ерунде: погоде, моде… Она отвечала очень вежливо, улыбалась, но как-то невесело. А Алекс просто из кожи вон лез, чтобы ей угодить. Все время приносил ей бокалы с разными напитками, хоть она его об этом не просила. Спрашивал, как она себя чувствует, чего хочет… И вдруг появился какой-то коммерсант из России. Ни слова ни по-английски, ни по-немецки. Надежду попросили переводить. Он что-то ей болтал, и вдруг она преобразилась прямо на глазах. Оживилась, стала что-то спрашивать, рассмеялась… Оказалось, он живет в Москве на соседней улице и ребенка водит в ту же школу, где учится ее дочка… Они все говорили и говорили, словно знали друг друга двести лет… Знаешь, так иногда бывает, когда находишь с человеком много общего. И было видно, что Надежда нравится этому русскому. Я случайно взглянула на Алекса. Он был ужасно мрачен. У него было такое выражение лица… Будто он готов растерзать их обоих…

Потом Алекс куда-то ее позвал, и вернулся один. Он был зол и расстроен, прежде я никогда не видела его таким. Мне даже показалось, что он слегка не в себе. Я зачем-то спросила его, где Надежда, но он ответил, чтобы я не лезла не в свои дела. И принялся пить коньяк, одну рюмку за другой. Я снова удивилась, потому что прежде он не пил ничего, крепче пива. Он вообще очень изменился за те шесть лет, очень… Асим подошел к нему, отвел в сторону и начал что-то говорить. Алекс сначала горячился, возражал, но потом притих. Асим был единственным человеком, кого Алекс слушался. Вокруг было столько незнакомых людей, я вдруг почувствовала себя одинокой. Асиму было наплевать на меня, он возился с Алексом, будто тот был его сыном. А я была лишь дорожной сумкой, которую берут, когда есть необходимость, а после бросают в чулан. Или просто забывают на вокзале… Я поняла, что напрасно притащилась туда, решила уехать. И, когда вышла из дома, увидела Надежду. Она сидела на скамейке вот так, опершись руками о колени, наклонив голову, и волосы падали на лицо, скрывая его как под вуалью. Я решила, что она плачет, и подошла. Но она не плакала. Просто сидела и смотрела перед собой каким-то отрешенным невидящим взглядом. Я спросила, что случилось. Она молча покачала головой. Она была очень бледна. Ее совсем не брал загар. Тоненькая белокожая блондинка с огромными зелеными глазищами… Я снова позавидовала тому, что она такая светлая… Не знаю, как у вас, а наших мужчин это с ума сводит… Я просто стояла как дура и пялилась на ее волосы, щеки, шею… И тогда увидела те следы. Какие образуются только от пальцев. Очень сильных мужских пальцев… Меня охватил ужас. Асим мог меня оскорбить, оттолкнуть, прогнать, но ударить – никогда. Он всегда говорил: бить женщин, детей и животных – признак слабости… А он презирает слабость в любом проявлении… Я все смотрела, хотела отвести глаза, но не могла. И вдруг представила, что меня хватают за шею и сжимают изо всех сил… Ни вздохнуть, ни выдохнуть… И мне вдруг стало ужасно страшно. Не за себя – за нее. Наверно, у меня было такое выражение… Надежда перехватила мой взгляд, молча поправила платье и скрыла синяки под волосами. Я спросила: «Вы его любите?»

Конечно, меня это не касалось, но я подумала, что подобное можно вытерпеть только если очень любишь… Мне тоже было больно тогда… Ведь иногда слова ранят сильнее ударов… А она переспросила: «Кого?»

Понимаешь, «кого?». Она не увязывала слова «любить» и «Алекс» вместе. Потом посмотрела вверх, на небо. Там уже появлялись звезды. Она сказала: