Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Мамай знал, что, пока Бердибек правит, быть ему, Мамаю, правой рукой и начальствовать над правым крылом ордынского войска. Пока Бердибека не убили, ему, Мамаю, надо собрать большой тумен отборных воинов, чтобы по знаку руки, по взгляду глаз угадывали желание темника.

Мамаю сообщили, что остановлен на дороге в Сарай великий князь рязанский. Мамай вспомнил осеннюю схватку над русской рекой Проней. Если рязанский князь едет жаловаться, не уехать обратно князю, примет смерть от ордынской сабли. Не безумен ли князь, не смерть же едет выпрашивать? Зачем же тогда он идет к хану? Что просить? Если есть что просить рязанскому князю, то пусть получит из рук Мамая, будет и на Руси сила для опоры у безродного темника.

Мамай щелкнул пальцами. К его шатру подвели коня. Он взлетел на седло и погнал арабского скакуна в намет навстречу князю. Развевались полы его лисьей шубы, подарок русских князей.

Олег узнал победителя в сече на Проне. Опустился на колено. Мамай спрыгнул с коня, не затягивая момент унижения русского князя, протянул ему руки.

— Говорил я, что ты мне друг, и пришел ты к другу, князь!

Караван рязанского князя остановили возле стана за чапарами, за широкими и высокими щитами. Они ограждали стан, они задерживали снег.

Никого из бояр не позвал Мамай к себе в шатер, увел Олега. Усадил на ковер и приказал подать кумыс. Со времен Батыя повелось испытывать русов кумысом. Готов князь пить кобылье молоко, готов принять и это унижение, то, стало быть, покорен, ко всему готов. Но со времен Батыя минул век, и русские князья давно привыкли пить кумыс, не принимали это за унижение, а, напротив, считали знаком уважения. Не было давно испытанием угощение кумысом, а ордынские вожди все не отказывались так проверить княжескую покорность.

Мамай расспросил о здоровье князя, о здоровье его близких. Олег терпеливо отвечал, зная, что не интересуют Мамая ни его здоровье, ни здоровье княжеских родственников. Говорить о деле сразу не принято. Выпили по нескольку пиал кумыса. У Олега замутилось в голове от крепкого напитка. На улице мороз, в шатре холод, кумыс холодный.

— Жаловаться приехал?— раздался вдруг шипящий вопрос.

Черные глазки Мамая впились в лицо Олега. Олег был готов к такому вопросу.

— На кого мне жаловаться, темник? На себя? Я пошел на сечу, не ты!

Довольная улыбка тронула губы Мамаю.

— Я пришел на рязанскую землю! Если саблю долго не вынимать из ножен, она ржавеет. Если воину не с кем рубиться, он разучится владеть саблей! Скучно стало воинам, Орде не с кем силою мериться! Весь мир, все страны и государи на коленях перед великим ханом! Что ты хочешь от великого хана?

— Я принес дары и свой поклон!

То был ответ, предписанный порядком общения с ханом. Но Мамай шел прямо к цели.

— Скажи мне, что ты хочешь?

— Москва теснит!— отступил Олег от принятой долгой подготовки к главной просьбе.— Издавна город Коломна лежал в рязанских пределах...

— Вовремя сделать поклон,— заметил Мамай,— это все равно что завоевать город!

Олег приказал выставить фряжские вина, Мамай — резать баранов. Пировали до ночи. Олег не терял головы, понимая, что веселие идет в пасти дьявола. Один неверный взгляд, одно неосторожное слово, на том и конец его поездке. Вязала встреча на Проне Мамая и Олега. Мамаю нравилось покровительствовать русскому князю, темник утверждал себя в своих глазах. Он даровал жизнь Олегу в сече на Проне, поднял его с земли униженного, теперь дарит город. На что, кроме как на благодарность, мог рассчитывать покровитель? Олег льстил, глубоко запрятав жгучую ненависть. Мамай — враг, но сегодня в его руках средство усилить Рязань. Мамай был искренен в своем веселии, Олег делал вид, что ему весело. Олег знал, что, как бы он ни был сейчас слаб и бессилен, он по праву владеет уделом. Мамая он считал человеком на час в Орде возле хана и дальних планов с Мамаем не связывал, но и не терял возможности продлить эту неожиданную дружбу.

Епифаний Коряев не всегда давал кривые советы. Он поучал Олега с младости, что лестью можно овладеть сердцем любого мужа, а нежностью сердцем любой женщины.

Быть может, лесть, кумыс и фряжское вино опьянили Мамая, быть может, ударило хмелем удовольствие показать себя покровителем удельному русскому князю, ползавшему в прахе перед рожденным в юрте простым ордынцем, быть может, очень отдаленные от той минуты надежды, а скорее всего смешение всех этих чувств толкнули темника на откровенность.

Олег еще раз робко напомнил о цели своего похода к хану.

— Я кланяюсь хану,— молвил Олег,— чтобы он восстановил справедливость!

— Москва!— пренебрежительно воскликнул Мамай.— Рязань  уже  была  городом,   а  там,   где   стояла Москва, бродили медведи. Не следует бояться Москвы! Московский князь Юрка женился на сестре великого хана Узбека! Вот и поднялась Москва. Скажи, князь, как ты понимаешь справедливость?

— Разве справедливо было отнять у Рязани город, разве справедливо его держать силой?

— Ты, князь, не понимаешь, что такое справедливость. Ты еще спросишь, справедливо ли было мне, темнику, изрубить твою дружину? Справедливо ли, князь? Молчишь. Так вот я расскажу тебе, как понимал справедливость Чингисхан, Потрясатель вселенной, завоеватель всех народов. Пустишь мимо ушей, кончишь жизнь изгоем. Поймешь, быть тебе на Руси князем над князьями! Однажды Чингисхан спросил старого нойона Боорчи, в чем заключены высшая радость и наслаждение для мужа? Боорчи ответил: «В том, чтобы муж взял своего сизого сокола, потерявшего за зиму свое оперение, сел на доброго коня и в пору, когда зазеленели луга, выехал бы охотиться на сизоголовых птиц. И еще в том мужу наслаждение — это носить добрые одежды». Тогда Чингисхан обратился к нойону Борагулу: «Ты тоже скажи!» Борагул сказал: «Для мужа высшее наслаждение выпускать ловчих птиц на бурых журавлей и смотреть, как кречет или сокол сбивают их в воздухе ударами когтей!» И еще спросил Чингиз сыновей нойона Кубилая. Те ответили, что не знают для мужа выше наслаждения, чем охота с ловчими птицами. Тогда Чингиз сам ответил на свой вопрос: «Вы плохо сказали. То наслаждение не мужа, а скопца! Величайшее наслаждение мужа — это подавить возмутившихся и победить врага! Вырвать врага с корнем и захватить все, что он имеет! Заставить его жен и дочерей рыдать, обливаться слезами! Овладеть его лучшими конями! А животы прекрасных жен врага превратить в свое ночное платье, в подстилку для сна, смотреть на их разноцветные ланиты и целовать их, а сладкие губы, цвета грудной ягоды, сосать досыта!»

Мамай разъярился, его дергали судороги. Он возвысил голос, почти прокричал последние слова, окинул презрительным взглядом Олега, ухмыльнулся и добавил: